КОНЬЮНКТУРА. Помнишь, при Мишке Меченом, первый телемост с Америкой был? Так вот там одна халда на вопрос: как в СССР с сексом?, взяла да и ляпнула, что в Советском Союзе секса нет. Если она про свою персональную горькую долю - Бог с ней, но зачем же на всю страну клепать. У нас в общаге, даже туркменка Гуля, что три года с портретом Сен-Жюста над кроватью спала, на четвертом курсе, на картошке, с девственностью расставшись, пошла в такие тяжкие, что славянский контингент только хлебальники разинул от такого неприкрытого разврата. А еще говорят, что Восток - дело тонкое. Хотя общага у нас не блядобокс какого-нибудь педучилища, а самого что ни на есть имени Ленина. Так вот, сразу после этого телемоста вваливается как-то к нам в общагу Миша Пермяков. Очень большой человек. Большой не по социальному статусу. А по размерам. Законное желание у мужика: попеть захотелось на аудиторию. Пришел и сказал... А он никогда не приходил, чтобы попеть, двух бутылок перед тем не опорожнив. Приходит он к нам в час ночи и стучится, как порядочный. Мы, естественно не открываем - спать хочется. Поутру идти учиться на учителя надо. А он опять стучится. Мы опять не открываем. А Миша - он вежливый человек был. Он всегда два раза стучался, а потом нажимал ногой на дверь и выдавливал ее вместе с двумя замками. Не бил, а именно выдавливал. Не торопясь. Очень культурный был человек, очень вежливый. Москва - чего ты хочешь? Вваливается он к нам в комнату с гитарой, вслед за дверью, и говорит: - Мужики, а я выпить принес! И стоит возле поверженной двери с гитарой, как солдат в Трептовом парке, лыбится так по доброму - грех такого обижать. За что мы его уважали: он никогда не приходил к нам в общагу пустой. Не то, что другие московские Гоши. Вот он пришел и говорит: - Мужики. А я выпить принес! Мы, натурально, кто с радостью, кто с тоской, вылазим из-под одеял, а Миша поднимает свитер и вытаскивает два «огнетушителя» бормоты, припевая при этом весьма мелодично: «...мы сегодня там, где дают «Агдам»...” Леха спросонья глаза трет и ворчит с растяжечькой: - Миш, и это все?.. Хули тогда будил? - Ну, почему?.. Обижаете. - удовлетворенно Миша растягивает рожу и достает из-за спины ещё две бутылки водки белой. Держит их в руках как “коктейль Молотова”, смотрит заинтересованно на зевающую Лехину пасть, и добавляет с вежливостью Дона Карлеоне: - Ребята, а я стучал. Я, правда, стучал... Но вы спали... А я выпить принес. Правда, закуски нет. - сокрушается. Мишка очень душевный человек. Никогда просто так не приходит, но и выпить может не меряно. Пьем мы его бухалово и песенки хором поем. На это Мишка большой мастер - лады перебирать. Мишка любого человека завсегда уважить может. Ну, и пизды дать, если не уважается... Выпили мы почти все, накурили в комнате, и решили, что в самый раз нам проветриться не вредно будет. Вывалились в коридор. Оттуда на лестничную площадку перебрались, покинув в коридоре блюющего Щеглова; окошко открыли, пару песен еще сбацали. Потом Мишка соляком как затянет во всю свою певучую глотку. (А она у него такая, что запросто деньги ей зарабатывать может, но об этом в другой раз). Затянул так душевно, слезу из нас вышибая: Там где клен стоит... Над Москвой-рекой... Говорили мы... И оборвал внезапно. А сам такой серьезный. Я бы даже сказал - торжественный. - Мужики, - говорит, - вы знаете... Такая проза жизни - бабу хочется! Тут у нас хлебальники и отвисли. За два года нашего знакомства Мишка никакой прыти по женскому полу не проявлял, хотя на такого здорового мужика многие наши девки пялились, а херсонская бульдожка, так та вообще сохла в открытую, не стесняясь никого, что ростом ему по пуп. А среди ребят определенное мнение давно оформилось, что Миша не ёбарь, а бухарь. Идейный. Особливо на этой версии настаивал девственник Щеглов, коего даже самая завалящая баба за мужика не держала. Удивиться-то мы удивились, но ответили ему со всей серьезностью морды: - Понятное дело, Миш. Кому не хочется. Очень даже мущинское дело: хочется и хочется... Хотеть - оно не вредно. Жить вредно - от этого умирают, в хотеть... - Даааа....- поддакивает Леха, зевая, - Сейчас все дружно хором похочем, трахнем остатние полбутылки и... спать! Мишка набычился так сурово, внутрь себя, глаза закатил и тон понизил: - Неее, мужики, вы меня не так поняли. Так хочется, что за ушами пищит. Я вот сейчас бы бабу просто бы порвал как фуфайку. И свои грабарки нам протягивает на обозрение: каждая ладонь с боксерскую перчатку. И показывает этими ручищами, как рвал бы - точно как фуфайку. Мы с Лехой переглянулись и опять возражаем, вполне уважая его законное желание, но однако же рассудительно: - Время, Миш, полтретьего ночи. - и циферблат ему в нос тычем для убедительности, - Ты ж понимаешь... - Но здесь же общага! - взревел центнер неутоленного мяса, опять же в раздумье нас введя. Раньше он к нам с такими просьбами не обращался. Другие москвичи постоянно, а Миша нет. - Оно, Миш, понятно, что общага, однако ж не публичный дом. Такая тонкость есть в студенческой жизни, что обоюдное согласие требуется по определению, хотя бы формальное. А на него время надо и подогрев соответствующий. - развожу я руками. Леха рядом длинным рылом своим кивает, соглашается. - А вот... - начал было Миша, но Леха был на стреме: - А вот этого как раз не надо. - Миш, - поясняю ему, как недоумку какому, - понимаешь, даже в общаге... Даже на гуманитарных факультетах... В полтретьего ночи - очень тяжело. Тем более без пузыря. Да и с пузырем в полтретьего погнать могут. Не полночь же. Учиться народ. Делу время - сексу час. - Даааа.... - поник Миша задумчиво, но как встрепенется, - А пузыря у нас не осталось? - Нет, Миша, - жестоко констатирует Леха, - Пузыря не осталось. - Всего полбанки. - поддакиваю я Лёхе. - С полбанки соблазнять не прилично. - соглашается Миша. У нас и от сердца отлегло. - Что поделать, - хлопает его Леха по плечу, - такая нынче конъюнктура сложилась. Тут меня как током дернуло, но Леха сказать не дает, Мишку по плечу мацает и утешает скупо: - Завтра, Миша, оттянемся в полный рост. Любая твоя будет, но завтра. - Мужики, - Миша подпустил в голосе легкую слезу, - очень прошу... Очень хочется. Ну, если поскрести по сусекам? Не может быть, чтобы в общаге завалящих-проходных не было. - Проходные заняты уже. - резонно Леха замечает, а я в смутном беспокойстве за оставшуюся возможность поспать сегодня, задумчиво так, на них не глядя, говорю: - Вот если только... Но не успел я закончить фразы, как Леха замахал на меня руками: - Ты чё? - и крутит у виска пальцем. - Ну, если человек так хочет. - напираю я на Леху, - порвать грозиться... - Вадь, опомнись! - Леха посмотрел на меня как на олигофрена с практики, - Не надо... - Надо, мужики, надо! - схватил нас за шкирманы просветлевший Миша, - Ведите, гады, немедленно. Не то я вас порву! Что тут остается делать - ведь порвет же. Силы хватит. - Ну, пошли, Миш. - говорим, - только потом, чур... - Да что там потом: порву как фуфайку! - ревет Миша и выталкивает нас в коридор. Переступив через спящего Щеглова, ведем Мишу на седьмой этаж. Подводим к комнате и инструктируем: - Вперед. Тут Миша малость сробел. Он видать нас абстрактно просил, а мы его конкретно привели. Топчется слонопотамом на пороге, мнется и спрашивает: - А как в общем-то? - Ну, как - как? Каком кверху. Дверь открыта. Заходишь, ложишься и всё. - И всё? - не верит Миша, - А ничего не будет? - Миш, ты чё: издеваешься над нами на ночь глядя? Ничего не будет. Всё нормально. Ложишься на кровать напротив двери и вся любовь. - А она меня не прогонит? - Миша, спьяну, как бы подвох почуял, вот и гонит пургу. Мы только руками развели: - Если она тебя прогонит, то ты будешь первым на нашей памяти за все три года, что мы ее знаем. Мишка репу почесал, гитару на спину передвинул, взялся за дверную ручку и опять к нам дернулся: - А что говорить-то! - А вот говорить как раз ничего не надо. Делай свое дело и все тип-топ будет. Сам же грозился порвать, как фуфайку. Вот и рви. Миша ещё раз посмотрел на нас с подозрением, но пошел. Стоим мы возле двери, Мишу ждем, думаем: погонит она его или нет? Самим интересно: хоть об заклад бейся. Минут пятнадцать прошло - тишина. Никого из номера не выставляют. Ну, думаем: если за четверть часа Мишку не вытурили, значит он или кровать попутал, на пустую лег и задрых... Или одно из двух. Спустились к себе на этаж. Спать ложимся довольные. Всё нормально, господа офицеры, хоть эту ночь отоспимся без мишкиных песен. Поет мужик, конечно, классно. Но в таких количествах и Владимир Семенович Высоцкий живьем бы обрыдл. Утра настает. Утра такая... солнечная. В школу, естественно, не пошли - поздно. Да и какой там колледж может быть вообще, когда трубы горят и башка от «Агдама» трещит. Бабы наши, общажные, как всегда не бросили, опохмелили. Саньку Щеглова, как самого молодого, за пузырем загнали. Он мухой принес - сам страдает. Оттянулись мы, хоть и не в полный рост, но в себя пришли и чайком балуемся, как порядочные. У нас на седьмом этаже блат-хата была у девчонок, вроде кают-компании для ограниченного контингента. Там все наши тусовались: пять мужиков, пять девушек и Санька Щеглов. Девки с нами солидарные были и вместе с нами лекции прогуливали. Двенадцать пробило, точнее прокукукало на аськиных ходиках. Тут Аська и спрашивает: - А где Миша-то! Ночью его слыхать было. Вот бы сейчас попел... - и глаза мечтательно к люстре завела. А мы отвечаем уклончиво: - Да так...- говорим, - Вчера по девочкам пошел попеться-поиграться. В час мы про Мишу забыли. Не по злобе. А по привычке. Залетел москвич в общагу, погулеванил и ушел. В первый раз что ли? Ну, ушел и ушел, наших от этого не убыло. И вдруг... Я уже говорил, что Миша никогда по двери не бил, всегда легонечко нажимал... ногой. Дверь, натурально, вместе с лудкой, отвалилась. Другому давно бы за такие шутки чухальник начистили. Не посмотрели бы, что большой. А вот ему как-то прощалось... Так вот, отлетает дверь вместе с косяком, а проеме стоит Миша в позе оранг-утана. Стоит таким манером, гомо сапиенс изображает и исподлобья рассеянным взором нас всех обводит. А взгляд мутный, рожа зеленая абсолютно (как у кваквы), вооот такие мешки под глазами, и оранжевыми белками по всей компании гуляет. Молча, что характерно. Мы все к нему поворачиваемся напряженно. Девки его сразу окликать ласково: - Миш, ты чего? А? Миш, иди к нам... А Миша молчит. Только глазами всех буравит. Потом нас с Лехой из всей компании вычленил и уставился как бык на матадоров... Неее, скорее как неведома зверушка с НЛО: глаза оранжевые, сам зеленый, волос сваляный, всклоченный... Мы с Лехой, боками поведя, ласково ему так залебезили: - Миш, что случилось? Собственно... Как все?.. Нормально было? Он на нас смотрел, смотрел, а потом как рыкнет: - Звериии!!! Я вас что просил? А вы мне что дали! Я ж, как Стаханов, месячную норму сегодня выдал!.. Нет, вы ничего не понимаете... Бабы, видя такое осложнение, хоть ни во что не врубаются, сориентировались правильно: Мишку под руки подхватили, к столу подвели-усадили. Я ему подхалимски полстакана оставшиеся налил. Он выпил, кадыком булькая. Как воду. И опять на нас с Лехой через стол дурным глазом буравить. - Нет, вы ничего не понимаете. Я сегодня утром пописать пошел и конец не чувствую. Я его на палец намотал, а он не мой... он гуттаперчевый! Пошел, понимаешь... А он у меня вокруг пальца... Ну не бывало никогда такого в жизни. Служил - не бывало. Он вот так закрутился.... Все, думаю, Мишка, вот и конец тебе пришел! Отпустил его, а он висит пожухшим шариком и не раскручивается в обратку. И даже не писает. Тут я и думаю: вот Мишка дурак, хотел порвать как фуфайку - вот и порвал. Вот и смотри теперь на него всю оставшуюся жизнь... Девки Щегла опять за водкой послали, видя как человек убивается. Щегол, хоть и придурковатый, однако быстро смекнул, что в данный момент лучше всего от Мишки подальше быть - слинял шустро. - Звери вы, больше никто! - гремел уже Миша на обычных регистрах, - Месячную норму за одну ночь! Двенадцать палок! Я ж никогда такого не выдавал. Ну. Четыре... Ну, пять... Но двенадцать!!! Нет, вы ничего не понимаете: последние четыре я спал. Я просыпался, когда уже всё... Процесса не помню и не чувствую. Я в забытьи униженно просил: «не надо», «за что?», «не надо»... а все продолжалось... это ЖЕСТОКОЕ ЖЕНСКОЕ ИЗНАСИЛОВАНИЕ! Звери вы, сволочи. Я вас что просил? А вы меня куда бросили?! Тут Леха, вздохнув, из заначки чекушку вынул, и мы всю ее ему одному скормили, потому как Щеглова не видать, а сами перед мужиком действительно вокруг виноватые. Мишка стакан сглотнул махом и, даже сивуху с легких не стравливая, продолжает, но уже вполне добродушно: - Вы мне хоть скажите, что это за баба и как ее зовут? - Баба, как баба, - отвечаем, - родом с Курильских островов, зовут ее Наташа, а по общаге у нее кличка “Конъюнктура”. Тут на нее охотников давно нет. Даже негр из Танзании, по имени Шаури, прячется от нее в женском туалете, потому как в мужском она его уже находила... Вчера с дискотеки, при ее появлении, удирал, крича: «Сейчас, только кассету вручную перемотаю!». И в женский туалет. Вон, Аська не даст соврать. - Ну, уж если негр из Танзании... - потеплел Мишка душой. Тут и Щегол с пузырями нарисовался. Веселей стало. Да и за мишкину мущинскую доблесть наши бабы стоя, по-гусарски, пили. Общага... Московская общага. Так много в этом звуке... А тут эта халда вякает, что в Советском союзе секса не было. Видать в общаге не жила.

Цитата из #2КОНЬЮНКТУРА. Помнишь, при Мишке Меченом, первый телемост с Америкой был? Так вот там одна халда на вопрос: как в СССР с сексом?, взяла да и ляпнула, что в Советском Союзе секса нет. Если она про свою персональную горькую долю - Бог с ней, но зачем же на всю страну клепать. У нас в общаге, даже туркменка Гуля, что три года с портретом Сен-Жюста над кроватью спала, на четвертом курсе, на картошке, с девственностью расставшись, пошла в такие тяжкие, что славянский контингент только хлебальники разинул от такого неприкрытого разврата. А еще говорят, что Восток - дело тонкое. Хотя общага у нас не блядобокс какого-нибудь педучилища, а самого что ни на есть имени Ленина. Так вот, сразу после этого телемоста вваливается как-то к нам в общагу Миша Пермяков. Очень большой человек. Большой не по социальному статусу. А по размерам. Законное желание у мужика: попеть захотелось на аудиторию. Пришел и сказал... А он никогда не приходил, чтобы попеть, двух бутылок перед тем не опорожнив. Приходит он к нам в час ночи и стучится, как порядочный. Мы, естественно не открываем - спать хочется. Поутру идти учиться на учителя надо. А он опять стучится. Мы опять не открываем. А Миша - он вежливый человек был. Он всегда два раза стучался, а потом нажимал ногой на дверь и выдавливал ее вместе с двумя замками. Не бил, а именно выдавливал. Не торопясь. Очень культурный был человек, очень вежливый. Москва - чего ты хочешь? Вваливается он к нам в комнату с гитарой, вслед за дверью, и говорит: - Мужики, а я выпить принес! И стоит возле поверженной двери с гитарой, как солдат в Трептовом парке, лыбится так по доброму - грех такого обижать. За что мы его уважали: он никогда не приходил к нам в общагу пустой. Не то, что другие московские Гоши. Вот он пришел и говорит: - Мужики. А я выпить принес! Мы, натурально, кто с радостью, кто с тоской, вылазим из-под одеял, а Миша поднимает свитер и вытаскивает два «огнетушителя» бормоты, припевая при этом весьма мелодично: «...мы сегодня там, где дают «Агдам»...” Леха спросонья глаза трет и ворчит с растяжечькой: - Миш, и это все?.. Хули тогда будил? - Ну, почему?.. Обижаете. - удовлетворенно Миша растягивает рожу и достает из-за спины ещё две бутылки водки белой. Держит их в руках как “коктейль Молотова”, смотрит заинтересованно на зевающую Лехину пасть, и добавляет с вежливостью Дона Карлеоне: - Ребята, а я стучал. Я, правда, стучал... Но вы спали... А я выпить принес. Правда, закуски нет. - сокрушается. Мишка очень душевный человек. Никогда просто так не приходит, но и выпить может не меряно. Пьем мы его бухалово и песенки хором поем. На это Мишка большой мастер - лады перебирать. Мишка любого человека завсегда уважить может. Ну, и пизды дать, если не уважается... Выпили мы почти все, накурили в комнате, и решили, что в самый раз нам проветриться не вредно будет. Вывалились в коридор. Оттуда на лестничную площадку перебрались, покинув в коридоре блюющего Щеглова; окошко открыли, пару песен еще сбацали. Потом Мишка соляком как затянет во всю свою певучую глотку. (А она у него такая, что запросто деньги ей зарабатывать может, но об этом в другой раз). Затянул так душевно, слезу из нас вышибая: Там где клен стоит... Над Москвой-рекой... Говорили мы... И оборвал внезапно. А сам такой серьезный. Я бы даже сказал - торжественный. - Мужики, - говорит, - вы знаете... Такая проза жизни - бабу хочется! Тут у нас хлебальники и отвисли. За два года нашего знакомства Мишка никакой прыти по женскому полу не проявлял, хотя на такого здорового мужика многие наши девки пялились, а херсонская бульдожка, так та вообще сохла в открытую, не стесняясь никого, что ростом ему по пуп. А среди ребят определенное мнение давно оформилось, что Миша не ёбарь, а бухарь. Идейный. Особливо на этой версии настаивал девственник Щеглов, коего даже самая завалящая баба за мужика не держала. Удивиться-то мы удивились, но ответили ему со всей серьезностью морды: - Понятное дело, Миш. Кому не хочется. Очень даже мущинское дело: хочется и хочется... Хотеть - оно не вредно. Жить вредно - от этого умирают, в хотеть... - Даааа....- поддакивает Леха, зевая, - Сейчас все дружно хором похочем, трахнем остатние полбутылки и... спать! Мишка набычился так сурово, внутрь себя, глаза закатил и тон понизил: - Неее, мужики, вы меня не так поняли. Так хочется, что за ушами пищит. Я вот сейчас бы бабу просто бы порвал как фуфайку. И свои грабарки нам протягивает на обозрение: каждая ладонь с боксерскую перчатку. И показывает этими ручищами, как рвал бы - точно как фуфайку. Мы с Лехой переглянулись и опять возражаем, вполне уважая его законное желание, но однако же рассудительно: - Время, Миш, полтретьего ночи. - и циферблат ему в нос тычем для убедительности, - Ты ж понимаешь... - Но здесь же общага! - взревел центнер неутоленного мяса, опять же в раздумье нас введя. Раньше он к нам с такими просьбами не обращался. Другие москвичи постоянно, а Миша нет. - Оно, Миш, понятно, что общага, однако ж не публичный дом. Такая тонкость есть в студенческой жизни, что обоюдное согласие требуется по определению, хотя бы формальное. А на него время надо и подогрев соответствующий. - развожу я руками. Леха рядом длинным рылом своим кивает, соглашается. - А вот... - начал было Миша, но Леха был на стреме: - А вот этого как раз не надо. - Миш, - поясняю ему, как недоумку какому, - понимаешь, даже в общаге... Даже на гуманитарных факультетах... В полтретьего ночи - очень тяжело. Тем более без пузыря. Да и с пузырем в полтретьего погнать могут. Не полночь же. Учиться народ. Делу время - сексу час. - Даааа.... - поник Миша задумчиво, но как встрепенется, - А пузыря у нас не осталось? - Нет, Миша, - жестоко констатирует Леха, - Пузыря не осталось. - Всего полбанки. - поддакиваю я Лёхе. - С полбанки соблазнять не прилично. - соглашается Миша. У нас и от сердца отлегло. - Что поделать, - хлопает его Леха по плечу, - такая нынче конъюнктура сложилась. Тут меня как током дернуло, но Леха сказать не дает, Мишку по плечу мацает и утешает скупо: - Завтра, Миша, оттянемся в полный рост. Любая твоя будет, но завтра. - Мужики, - Миша подпустил в голосе легкую слезу, - очень прошу... Очень хочется. Ну, если поскрести по сусекам? Не может быть, чтобы в общаге завалящих-проходных не было. - Проходные заняты уже. - резонно Леха замечает, а я в смутном беспокойстве за оставшуюся возможность поспать сегодня, задумчиво так, на них не глядя, говорю: - Вот если только... Но не успел я закончить фразы, как Леха замахал на меня руками: - Ты чё? - и крутит у виска пальцем. - Ну, если человек так хочет. - напираю я на Леху, - порвать грозиться... - Вадь, опомнись! - Леха посмотрел на меня как на олигофрена с практики, - Не надо... - Надо, мужики, надо! - схватил нас за шкирманы просветлевший Миша, - Ведите, гады, немедленно. Не то я вас порву! Что тут остается делать - ведь порвет же. Силы хватит. - Ну, пошли, Миш. - говорим, - только потом, чур... - Да что там потом: порву как фуфайку! - ревет Миша и выталкивает нас в коридор. Переступив через спящего Щеглова, ведем Мишу на седьмой этаж. Подводим к комнате и инструктируем: - Вперед. Тут Миша малость сробел. Он видать нас абстрактно просил, а мы его конкретно привели. Топчется слонопотамом на пороге, мнется и спрашивает: - А как в общем-то? - Ну, как - как? Каком кверху. Дверь открыта. Заходишь, ложишься и всё. - И всё? - не верит Миша, - А ничего не будет? - Миш, ты чё: издеваешься над нами на ночь глядя? Ничего не будет. Всё нормально. Ложишься на кровать напротив двери и вся любовь. - А она меня не прогонит? - Миша, спьяну, как бы подвох почуял, вот и гонит пургу. Мы только руками развели: - Если она тебя прогонит, то ты будешь первым на нашей памяти за все три года, что мы ее знаем. Мишка репу почесал, гитару на спину передвинул, взялся за дверную ручку и опять к нам дернулся: - А что говорить-то! - А вот говорить как раз ничего не надо. Делай свое дело и все тип-топ будет. Сам же грозился порвать, как фуфайку. Вот и рви. Миша ещё раз посмотрел на нас с подозрением, но пошел. Стоим мы возле двери, Мишу ждем, думаем: погонит она его или нет? Самим интересно: хоть об заклад бейся. Минут пятнадцать прошло - тишина. Никого из номера не выставляют. Ну, думаем: если за четверть часа Мишку не вытурили, значит он или кровать попутал, на пустую лег и задрых... Или одно из двух. Спустились к себе на этаж. Спать ложимся довольные. Всё нормально, господа офицеры, хоть эту ночь отоспимся без мишкиных песен. Поет мужик, конечно, классно. Но в таких количествах и Владимир Семенович Высоцкий живьем бы обрыдл. Утра настает. Утра такая... солнечная. В школу, естественно, не пошли - поздно. Да и какой там колледж может быть вообще, когда трубы горят и башка от «Агдама» трещит. Бабы наши, общажные, как всегда не бросили, опохмелили. Саньку Щеглова, как самого молодого, за пузырем загнали. Он мухой принес - сам страдает. Оттянулись мы, хоть и не в полный рост, но в себя пришли и чайком балуемся, как порядочные. У нас на седьмом этаже блат-хата была у девчонок, вроде кают-компании для ограниченного контингента. Там все наши тусовались: пять мужиков, пять девушек и Санька Щеглов. Девки с нами солидарные были и вместе с нами лекции прогуливали. Двенадцать пробило, точнее прокукукало на аськиных ходиках. Тут Аська и спрашивает: - А где Миша-то! Ночью его слыхать было. Вот бы сейчас попел... - и глаза мечтательно к люстре завела. А мы отвечаем уклончиво: - Да так...- говорим, - Вчера по девочкам пошел попеться-поиграться. В час мы про Мишу забыли. Не по злобе. А по привычке. Залетел москвич в общагу, погулеванил и ушел. В первый раз что ли? Ну, ушел и ушел, наших от этого не убыло. И вдруг... Я уже говорил, что Миша никогда по двери не бил, всегда легонечко нажимал... ногой. Дверь, натурально, вместе с лудкой, отвалилась. Другому давно бы за такие шутки чухальник начистили. Не посмотрели бы, что большой. А вот ему как-то прощалось... Так вот, отлетает дверь вместе с косяком, а проеме стоит Миша в позе оранг-утана. Стоит таким манером, гомо сапиенс изображает и исподлобья рассеянным взором нас всех обводит. А взгляд мутный, рожа зеленая абсолютно (как у кваквы), вооот такие мешки под глазами, и оранжевыми белками по всей компании гуляет. Молча, что характерно. Мы все к нему поворачиваемся напряженно. Девки его сразу окликать ласково: - Миш, ты чего? А? Миш, иди к нам... А Миша молчит. Только глазами всех буравит. Потом нас с Лехой из всей компании вычленил и уставился как бык на матадоров... Неее, скорее как неведома зверушка с НЛО: глаза оранжевые, сам зеленый, волос сваляный, всклоченный... Мы с Лехой, боками поведя, ласково ему так залебезили: - Миш, что случилось? Собственно... Как все?.. Нормально было? Он на нас смотрел, смотрел, а потом как рыкнет: - Звериии!!! Я вас что просил? А вы мне что дали! Я ж, как Стаханов, месячную норму сегодня выдал!.. Нет, вы ничего не понимаете... Бабы, видя такое осложнение, хоть ни во что не врубаются, сориентировались правильно: Мишку под руки подхватили, к столу подвели-усадили. Я ему подхалимски полстакана оставшиеся налил. Он выпил, кадыком булькая. Как воду. И опять на нас с Лехой через стол дурным глазом буравить. - Нет, вы ничего не понимаете. Я сегодня утром пописать пошел и конец не чувствую. Я его на палец намотал, а он не мой... он гуттаперчевый! Пошел, понимаешь... А он у меня вокруг пальца... Ну не бывало никогда такого в жизни. Служил - не бывало. Он вот так закрутился.... Все, думаю, Мишка, вот и конец тебе пришел! Отпустил его, а он висит пожухшим шариком и не раскручивается в обратку. И даже не писает. Тут я и думаю: вот Мишка дурак, хотел порвать как фуфайку - вот и порвал. Вот и смотри теперь на него всю оставшуюся жизнь... Девки Щегла опять за водкой послали, видя как человек убивается. Щегол, хоть и придурковатый, однако быстро смекнул, что в данный момент лучше всего от Мишки подальше быть - слинял шустро. - Звери вы, больше никто! - гремел уже Миша на обычных регистрах, - Месячную норму за одну ночь! Двенадцать палок! Я ж никогда такого не выдавал. Ну. Четыре... Ну, пять... Но двенадцать!!! Нет, вы ничего не понимаете: последние четыре я спал. Я просыпался, когда уже всё... Процесса не помню и не чувствую. Я в забытьи униженно просил: «не надо», «за что?», «не надо»... а все продолжалось... это ЖЕСТОКОЕ ЖЕНСКОЕ ИЗНАСИЛОВАНИЕ! Звери вы, сволочи. Я вас что просил? А вы меня куда бросили?! Тут Леха, вздохнув, из заначки чекушку вынул, и мы всю ее ему одному скормили, потому как Щеглова не видать, а сами перед мужиком действительно вокруг виноватые. Мишка стакан сглотнул махом и, даже сивуху с легких не стравливая, продолжает, но уже вполне добродушно: - Вы мне хоть скажите, что это за баба и как ее зовут? - Баба, как баба, - отвечаем, - родом с Курильских островов, зовут ее Наташа, а по общаге у нее кличка “Конъюнктура”. Тут на нее охотников давно нет. Даже негр из Танзании, по имени Шаури, прячется от нее в женском туалете, потому как в мужском она его уже находила... Вчера с дискотеки, при ее появлении, удирал, крича: «Сейчас, только кассету вручную перемотаю!». И в женский туалет. Вон, Аська не даст соврать. - Ну, уж если негр из Танзании... - потеплел Мишка душой. Тут и Щегол с пузырями нарисовался. Веселей стало. Да и за мишкину мущинскую доблесть наши бабы стоя, по-гусарски, пили. Общага... Московская общага. Так много в этом звуке... А тут эта халда вякает, что в Советском союзе секса не было. Видать в общаге не жила. Гхм... Ваше творение? КомрадЪ? ;)

Цитата из #3Гхм... Ваше творение? КомрадЪ? ;) А то...

Цитата из #4А то... И не сомневался ))) Написано знакомым слогом ))) Как статьи, как книга )))))))))) Читается легко ;)

Исчо дать?

Цитата из #6Исчо дать? аха )))

ПАРОВОЗ “АННА КАРЕНИНА”. Снимали на «Мосфильме» в семьдесят втором году фильм-балет «Анна Каренина». Ставила баба с Большого театра. Фамилии её я уже не помню, но звали, кажется, Маргошей. Картина была абсолютно безнатурной. Пяток павильонов и всё. Да и к чему балерунам по лесам скакать? Каскадеры они что ли? Это наш брат из актерского цеха: приказано в грязь - мордой вниз. Иначе никакой ты не киношник. Так вот, одним прекраснейшим майским утречком появляется в кабинете директора картины засаленная железнодорожная форма: - «Анна Каренина»? - «Анна Каренина». - отвечают. - Паровоз заказывали? - ?! - Паровоз, говорю, заказывали? - Какой паровоз? Никакого паровоза нам не нужно. А сами администраторы уже к носу прикидывают: кто с ними такие шутки шутит - «Мосфильм» ведь. А форма напирает: - Как это не надо? Знать ничего не хочу - не надо. Сами письмо писали, а теперь не надо! - Какое письмо? И тут железнодорожник кладет на стол любопытный документ. На бланке. Все честь по чести: Госкино СССР. Киностудия «Мосфильм» Кинокартина «Анна Каренина» В депо Москва-Сортировочная Для обеспечения натурных съемок художественного фильма по бессмертному произведению Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина», просим вас обеспечить съемочную группу паровозом начала ХХ века и двумя-тремя вагонами той же эпохи. И подпись: Кинорежиссер-постановщик Александр Зархи. И дата: 2 февраля 1968 г. Директор в бумагу глянул и облегченно руками развел: - Так это ж, батенька, совсем другое кино было. Тот фильм был художественный, а у нас балет. БА - ЛЕТ! Понимаете? - А на двери что у вас? - не унимается железнодорожник, - «Анна Каренина»? - «Анна Каренина».- согласились с ним. - А я где нахожусь? На «Мосфильме»? - На «Мосфильме». - отрицать это было глупо. - А в письме, что написано? - Так ведь пять лет прошло! - взмолился директор, уже поняв, что это не розыгрыш. - А вы думаете: паровоз из утиля за три дня отреставрировать можно? Знать ничего не знаю? Заказывали - снимайте. У нас рабочие бесплатно сверхурочно вкалывали, а вы тут волокиту разводите. Заказывали паровоз? Заказывали! Стоит под парами на Курском вокзале. Будьте любезны... И пристал этот путеец, как банный лист. Тогда директор картины, ну просто для очистки совести, поперся к постановщице. Чем черт не шутит, особенно в кино. Приходит в режиссерскую, на край стола к ней присаживается и говорит, загадочно к потолку глаза подняв: - Маргоша, у меня паровоз есть начала века. Тебе не надо? Та на него свои пронзительные гляделки уперла: - И что? - Да так, ничего. Просто паровоз тут под парами на вокзале стоит. Подлинник, между прочим, отреставрированный. Начала века. Свита вся маргошкина в комнате шуметь перестала. Режиссерка директору в глаза смотрит, не отрываясь. И директор своих не отводит. - Красивый паровоз? - наконец режиссерка порвала паузу. - В аккурат такой под который Анна бросалась. А она баба со вкусом была. Маргоша длинной египетской сигареткой по портсигару задумчиво постучала. Директор ей зажигалку под нос, угодливо... Свита вообще одним ухом стала и не дышит... Режиссерка затянулась, колечко переливчатое под потолок выпустила, осмотрела свою свиту, которая каждой ниткой спины показывает, что делом занята и её разговор с Шадуром их вообще не интересует, потом глаза опять на директора перевела. Тот сидит спокойно, зажигалкой поигрывая. Взгляд прямой, честный. - Назначай съемку. - решила. Назначили съемку. На товарной станции, в тупике. Балеруны со свечками в руках на пуантах по шпалам скачут. Дождик слегка моросит. Паровоз цветными парами пышет. Оператор ручку крутит. Режиссерка бледной поганкой под белым зонтиком торчит. Все как в кино. Чрез три часа после начала смены приезжает на площадку директор. Рядом с режиссеркой под зонт умастился и оценил действо: - Красиво. - Красиво-то красиво...- режиссерка ему отвечает, - самой нравиться... Жалко будет выбрасывать. - Зачем же выбрасывать? - удивляется директор. - На это ты мне лучше скажи: кто у тебя с паровозом прокололся? - Никто не прокололся... Нарисовался паровоз. Я тебя спросил: нужен? Ты говоришь: назначай съемку. И всё. И смотрит на неё глазами новорожденного. - Тааааак... - протянула режиссерка и каблуком вдавила в мазутистый гравий голубой сигаретный фильтр, - Какого же тогда хрена я тебя спасаю. Смену списываю. Она же мне в картине ни в пизду ни в Красную армию! Зонтик директору в руки сбросила, матюгальник у ассистента забрала: - Стоп! Всем спасибо! По домам! Мегафон опять ассистенту со злобой, чуть ли не в морду швырнула. И директору прямо коброй прошипела: - Ты у меня за этот железнодорожный балет французским коньяком не откупишься!

Выглядит как отрывок из романа.. ))) И требует продолжения, счастливого для паровоза.. ))))

Цитата из #8ПАРОВОЗ “АННА КАРЕНИНА”. Снимали на «Мосфильме» в семьдесят втором году фильм-балет «Анна Каренина». Ставила баба с Большого театра. Фамилии её я уже не помню, но звали, кажется, Маргошей. Картина была абсолютно безнатурной. Пяток павильонов и всё. Да и к чему балерунам по лесам скакать? Каскадеры они что ли? Это наш брат из актерского цеха: приказано в грязь - мордой вниз. Иначе никакой ты не киношник. Так вот, одним прекраснейшим майским утречком появляется в кабинете директора картины засаленная железнодорожная форма: - «Анна Каренина»? - «Анна Каренина». - отвечают. - Паровоз заказывали? - ?! - Паровоз, говорю, заказывали? - Какой паровоз? Никакого паровоза нам не нужно. А сами администраторы уже к носу прикидывают: кто с ними такие шутки шутит - «Мосфильм» ведь. А форма напирает: - Как это не надо? Знать ничего не хочу - не надо. Сами письмо писали, а теперь не надо! - Какое письмо? И тут железнодорожник кладет на стол любопытный документ. На бланке. Все честь по чести: Госкино СССР. Киностудия «Мосфильм» Кинокартина «Анна Каренина» В депо Москва-Сортировочная Для обеспечения натурных съемок художественного фильма по бессмертному произведению Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина», просим вас обеспечить съемочную группу паровозом начала ХХ века и двумя-тремя вагонами той же эпохи. И подпись: Кинорежиссер-постановщик Александр Зархи. И дата: 2 февраля 1968 г. Директор в бумагу глянул и облегченно руками развел: - Так это ж, батенька, совсем другое кино было. Тот фильм был художественный, а у нас балет. БА - ЛЕТ! Понимаете? - А на двери что у вас? - не унимается железнодорожник, - «Анна Каренина»? - «Анна Каренина».- согласились с ним. - А я где нахожусь? На «Мосфильме»? - На «Мосфильме». - отрицать это было глупо. - А в письме, что написано? - Так ведь пять лет прошло! - взмолился директор, уже поняв, что это не розыгрыш. - А вы думаете: паровоз из утиля за три дня отреставрировать можно? Знать ничего не знаю? Заказывали - снимайте. У нас рабочие бесплатно сверхурочно вкалывали, а вы тут волокиту разводите. Заказывали паровоз? Заказывали! Стоит под парами на Курском вокзале. Будьте любезны... И пристал этот путеец, как банный лист. Тогда директор картины, ну просто для очистки совести, поперся к постановщице. Чем черт не шутит, особенно в кино. Приходит в режиссерскую, на край стола к ней присаживается и говорит, загадочно к потолку глаза подняв: - Маргоша, у меня паровоз есть начала века. Тебе не надо? Та на него свои пронзительные гляделки уперла: - И что? - Да так, ничего. Просто паровоз тут под парами на вокзале стоит. Подлинник, между прочим, отреставрированный. Начала века. Свита вся маргошкина в комнате шуметь перестала. Режиссерка директору в глаза смотрит, не отрываясь. И директор своих не отводит. - Красивый паровоз? - наконец режиссерка порвала паузу. - В аккурат такой под который Анна бросалась. А она баба со вкусом была. Маргоша длинной египетской сигареткой по портсигару задумчиво постучала. Директор ей зажигалку под нос, угодливо... Свита вообще одним ухом стала и не дышит... Режиссерка затянулась, колечко переливчатое под потолок выпустила, осмотрела свою свиту, которая каждой ниткой спины показывает, что делом занята и её разговор с Шадуром их вообще не интересует, потом глаза опять на директора перевела. Тот сидит спокойно, зажигалкой поигрывая. Взгляд прямой, честный. - Назначай съемку. - решила. Назначили съемку. На товарной станции, в тупике. Балеруны со свечками в руках на пуантах по шпалам скачут. Дождик слегка моросит. Паровоз цветными парами пышет. Оператор ручку крутит. Режиссерка бледной поганкой под белым зонтиком торчит. Все как в кино. Чрез три часа после начала смены приезжает на площадку директор. Рядом с режиссеркой под зонт умастился и оценил действо: - Красиво. - Красиво-то красиво...- режиссерка ему отвечает, - самой нравиться... Жалко будет выбрасывать. - Зачем же выбрасывать? - удивляется директор. - На это ты мне лучше скажи: кто у тебя с паровозом прокололся? - Никто не прокололся... Нарисовался паровоз. Я тебя спросил: нужен? Ты говоришь: назначай съемку. И всё. И смотрит на неё глазами новорожденного. - Тааааак... - протянула режиссерка и каблуком вдавила в мазутистый гравий голубой сигаретный фильтр, - Какого же тогда хрена я тебя спасаю. Смену списываю. Она же мне в картине ни в пизду ни в Красную армию! Зонтик директору в руки сбросила, матюгальник у ассистента забрала: - Стоп! Всем спасибо! По домам! Мегафон опять ассистенту со злобой, чуть ли не в морду швырнула. И директору прямо коброй прошипела: - Ты у меня за этот железнодорожный балет французским коньяком не откупишься! Ёб ть... как то уж больно зло получилось ))))))))))) Прям не режисерша, а аспид какой ;)

КАЛИФОРНИЙСКИЕ СТРАДАНИЯ. В самом начале перестройки нам от театра Лос-Анжелос обломился. Какой город! Какой город! Вошел бедный - вышел богатый. При одном условии, что ты... армянин. Они там все шишки держат, включая Голливуд. Мужеподобный кобел в полосатой юбке, которая нас в аэропорту встретила, с ходу нам Лазаря петь прокуренным баритоном, что их театральное общество временно в стесненных обстоятельствах и поэтому обеспечить они нас могут только карманными расходами. Мы, натурально, скисли, поелику нам в Москве гарантировали полное обеспечение с американской стороны и никаких командировочных не дали. Она же, глядя на наши расстроенные рожи, смекалистая видать, быстро затараторила, что жить зато будем в «Хилтоне». Шесть звезд! И совершенно бесплатно! Так как мы почетные гости президента. И «чиз» нам показала во все прокуренные зубы. Прибыли в «Хилтон» на огромном американском такси - что-то среднее между катафалком и крейсером, но вполне комфортабельно, если морской болезнью не болеешь - укачивает здорово. Сам «Хилтон» впечатлил: здание - метров семьдесят свободного полета. Если с крыши конечно. Зеркальные стекла, бронза полированная, мрамор, как в московском метро, и на каждом углу халдей стоит в ливрее с сотней пуговиц. Похватали они наши обшарпанные чемоданы и несут впереди себя презрительно, как парашу. Портье, изучив наши паспорта с дотошностью жековской паспортистки, заявил, что брони на нас нет и не было. Театральная деятельница Южной Калифорнии устроила форменный одесский базар, визжа баритонально, при этом умудряясь еще и «чиз» на губах удерживать: - Как это нет, когда заказано. А портье упирается. Они бакланят. А мы, уже порядком утомленные идеальным американским сервисом, тихонечко промеж себя злорадствуем: «Агаааа! И у вас тут бардака достаточно! И бюрократия есть. Все как у людей. Врут Коротичи!». А та разоряется, даже «чиз» забыла. Будто она не американка вовсе, а родная одесская тетя Соня - Они артисты из Москвы! - Ну и что, что они из Арканзаса. - спокойно парирует ее клерк на вежливом пределе, - Все равно их в списке нет. - Вы не поняли. Они не из той Москвы. Они из России... Горби... Перестройка... Андестенд ми? - Тем более на общих основаниях. - отрезал портье, - Отелей в городе много. Не обязательно в «Хилтон». - Но они гости президента. - Тогда за них пусть платит госдепартамент. - Тупица, они гости президента «Хилтона»! - взвизгнула наша Вергилия и каблуком топнула. «Чиз» портье немного скосел, поплыл и вдруг моментально стал в три раза чизовее. Не меняя улыбки он медленно сполз под стойку и оттуда крикнул. - Мистер Максимофф? - Хиа. - согласился я с очевидным фактом своего существования. Портье выпрыгнул из под стойки, как тролль из коробочки, и устроил вечернюю поверку всем моим спутникам, но уже не забывая прогибаться перед высокими гостями, хотя он явно недоумевал: что такого президент в нас нашел. Сопровождавшая нас баба, без лишних разговоров, сгребла своей лапищей все бумажки и опрометью бросилась к лифтам. Мы за ней, боясь потеряться в недружелюбном окружении не читавшем про новое мышление. Носильщики в униформе павлоградских гусар, что всю эту базарную сцену невозмутимо стояли на часах у наших чемоданов, держа наготове правую ладонь для чаевых (дурная национальная привычка в Америке), тоже бегом за нами, с чемоданами. Поднялись на 13-й этаж. (Потом мы узнали. Что он служебный, так как американцы жутко суеверный народ и 13-х этажей и 13-х номеров на этажах у них просто не существует. За 12-м сразу идет 14-й по названию.) Там у лифта морда сидит. Не наш совковый божий одуванчик, а целый Шварцнеггер, только черный. Опять допрос с пристрастием: Кто? Что? Куда? Зачем? Снова проверка паспортов, как на советской границе, и перекличка. Оно понятно: видок у нас для «Хилтона» не презентабельный. Но, разобравшись, этот черный терминатор распялил свои крупные лошадиные зубы - “чиииз” - и каждому из нас, с поклоном, по пластиковой карточке подал. Я глянул. На ней номер - 1316, моя фамилия с двумя «Ф» на конце и еще какие-то халдейские буквы. - Это ключ. - радушно пояснил улыбающийся негр, с превосходством чувствуя себя более цивилизованным, чем мы, русские дикари, не знающие, по его мнению, что такое керосин, рок-н-ролл и биде. Номер, в который мы ввалились всей толпой, поражал широтой мещанского размаха. У нас в такую хорому человек тридцать командированных бы напихали, а там всего одна койка. Но зато какая... Койка, так койка! Всем койкам койка: во-первых - круглая, во вторых - метра три в поперечнике - не меньше. Покрывало алое, по оборкам золотом расшитое. На такой койке только комсомольскому секретарю с пионерками в групповухе кувыркаться. Со всем советом дружины. Мы вчетвером окружили этот сексодром и на полном серьезе обсуждаем, как на ней укладываться будем вместе. Сопрождающий нас театральный кобел переспросила: о чем мы тут заинтересованно так шушукаемся. Я перевел. Она только ручищами всплеснула: - У каждого такая комната. Ю андестенд ми? Номер на ключе написан. Питание трехразовое в гавайском ресторане на втором этаже входит в стоимость номера. Но для вас все бесплатно - вы гости президента. Фрукты в номере тоже бесплатно. - указала она на вазу под зеркалом. Действительно: по нашим пластиковым карточкам посадили нас на обособленный столик в небольшом отдалении от остальных. Бутафор меня тихонечко спрашивает: - Вов, а нас что... тут как в зоопарке показывают? - Молчи громче. - говорю, - не то сейчас со шляпой пойду, выкрикивая: смотрите, как жрет на халяву русский театральный бутафор. Плиииз за просмотр дайм на пиво... - Да, пивка бы сейчас не помешало. - поддержали меня коллеги, - Жарко. Накормили нас до отвала чем ни попадя. Но мы не привередливые. Мы, советские, наоборот на экзотику очень даже падкие. Тем более, что повар в «Хилтоне» не зря бабки получает. Не то что в московском «Президент-отеле». Едим, на американский пипл поглядываем, как от насыщается. А прикинутый местный пипл на нас в джинсе лукает, как мы хаваем. Но с той же культурность, что и мы. Я у пробегающего халдея про пиво спросил, а он только большим пальцем через плечо в бар ткнул. Тут мы скисли. Второй раз на дню, что характерно. Оно понятно: жратва на халяву, а спиртное за свои бабки. Вот оно: звериное лицо империализма! А пива хочется - спасу нет. К тому же везде у них таблички понатыканы: «Спасибо, что вы у нас не курите». А тут без пива да еще и не закурить после сытного обеда... Беда! Утешились в номере привезенной из Москвы водочкой и конфетками закусили, которые горничная на каждую подушку перед сном разложила. Чтоб слаще спалось. И накурили, естественно, как крокодилы. Назло врагам. Утром, с бодуна, за завтраком минералкой оттягиваемся. Все на бар поглядывая: чем бы опохмелиться сподручнее Но хотеть - оно не вредно... В кармане американская вошь на аркане. Тут бутафор Жорик выдвигает предложение подкупающее своей новизной: - Вот что, мужики, сегодня бабки сулились отслюнить сулились. Я так мыслю, что нам надо на «мальбере» поэкономить, на пиво скопить. А то в Америке побывать и местного пивка не попробовать: мне ж в Москве и похвалиться-то нечем будет. У меня «Беломора» полчемодана. На всех хватит, а америкашки и без сувениров обойдутся, раз такие жадные. Тусуемся в театре. Будущую постановку обсуждаем. Декорации, бутафория... Что есть на месте, что с собой через океан тащить. Так и там, по всему театру понатыкано: «Спасибо, что вы у нас не курите». Достали, мля, своей вежливостью. Написали бы по простому: «Не курить!» и то легче бы было. А то ведь издеваются - право слово. В перерыве все высыпали во дворик: чистым воздухом подышать и никотином отравиться. С завистью глядя на их «винстоны» и «салемы», достали мы «беломор», постучали папиросками по коробочке. Справляясь с противностью отечественного табака, качество которого ухудшается с ускорением Перестройки, смотрю: среди заокеанских театральных деятелей нездоровый ажиотаж возбухает. Шушукаются, подозрительно на нас косясь и, вроде бы, вокруг нас пустовато становится. Вопрошаем ближнего: чего это? Местная форма гостеприимства или рецидив холодной войны в действии? А нам ответствуют со всей серьезностью морды и явным неодобрением: - Мы, конечно, понимаем, что у нас свободная страна и каждый может делать все, что захочет... Но чтобы так, в открытую, марихуану курить? Не принято... В приличном обществе... Ю андестенд ми? Здесь все-таки театр, а не негритянский квартал. Я ему возмущенно в нос картой СССР на пачке в нос тычу: - Да какая, блин, марихуана? Смотри: Министерство... Фабрика «Дукат»... это же государственная промышленность! Понял? Это наш табак такой, а не наркотик. По этой карте Чкалов в Америку через полюс летал! - Видно, мальчики, у вас более свободное общество, чем у нас, если государство само марихуану фасует. - не поверил он нам и отошел осуждающе. Обедать нас опять-таки в «Хилтон» привезли. А денежки только к вечеру выдали... Так, на сигареты. Не более. Но нам уже не до пива было. Мы по городу растеклись впечатления накапливать. Ночью огорчения опять водочкой заливали. Потому как обидно очень с тридцаткой в кармане по такому городу слоняться, где любая бикса на вопрос: «Как зовут?», отвечает: «Сорок баков». Прям ВДНХ какое-то, а не бульвар Голливуд. Утром голова с похмелья как чугунный колокол, в который вместо благовеста набат бьют. Но мы крепились: или пивком поправиться или сувениры домой. Или одно из двух... В театре день нормально протек, только курили больше обычного, перемежая противный отечественный никотин обильным потреблением воды из-под крана. Так еще три дня прошло и водка кончилась. А с ней и срок нашего пребывания в Штатах. В последний вечер, сэкономив на сувенирах десять баков, набрались-таки храбрости наведаться в бар. Пивка взять. Одну банку на всех. Ну, не больше же она червонца стоит! Будь тут хоть десять звезд. Делегировали меня, естественно, как английский понимающего. Иду к бармену и чую, как мужики мне всю спину глазами просверлили. Спрашиваю пива, а мне халдей с издевкой: - Какого? Какого? Какого? Какого... Твою мать! Там сортов... и поди пойми, какое хорошее, а какое дешевое?! Бармен, видя затруднение клиента с выбором, стал мне подряд все банки выставлять и по отдельности каждый сорт расхваливать. Когда на стойке образовалось пятнадцать штук разнокалиберных банок и бутылочек, я от столбняка очнулся и червонец ему сиротливо протягиваю: - Этого хватит? - а сам уже нутром понимаю, что не хватит. Даже в баре на улице пиво дешевле двух с полтиной не бывает - я специально интересовался. А тут «Хилтон», твою мать. Шесть звезд. Для особо богатых. А он руками радостно от меня отмахивается и улыбается радостно, как брату: - Да вы что? Какие деньги? Вы гости президента - все бесплатно. Тут у меня матка выпала. Во, мля, что мимо проскочило! А бармен ко мне все емкости локтями двигает: - Бери все, может какое и понравиться. Дотаранил я с его помощью эти полтора ящика к столику. Только вместо должной радости мы сидим и мрачно друг дружку мудаками обзываем. И пиво нам не в пиво, а в падлу. Выпили мы все - не оставлять же - и в аэропорт собираться пошли. Когда взлетели, рассупонились, бутафор наш Жорик вытаскивает из сумки трехлитровую бутыль «Джека Даниэльса»: - Чё, мужики, оттянемся Америкой в остатний раз? - Откуда? - интересуемся. - Как откуда? - удивляется он притворно и хитро лыбится, - Гостям президента положено.

Да Вы театрал, Юрий...))) Откуда такая развитая тема театра у КИН в другой области? )))))

Цитата из #12Да Вы театрал, Юрий...))) Откуда такая развитая тема театра у КИН в другой области? ))))) Ха... пять лет художником на Мосфильме... два режиссером-постановщиком на Центрнаучфильме. Не было б Гайдара...

СВИДАНИЕ НА ОРБИТЕ. Заходит как-то ко мне на работу, в лабораторию чистой пленки, один крендель из космической редакции и клянчит: - Вить, дай какую-нибудь порнушку посмотреть. Мне сегодня в ночь дежурить. Ну мне что: жалко что ли? Дал я ему занимательное папури из трех десятков фильмов. Этакий видеоклип часа на полтора, где смонтированы только самые-самые сцены, а лишнее убрано. С возвратом конечно. А ночью, где-то в полпервого, вваливаются ко мне домой четыре бугая в галстуках: - Здесь живет товарищ Манцев? - Здесь, - отвечаю. - Где он? - Я он. - говорю, - а в чем дело? Тут они мне руки за спину, наручники на них щёлк, и к выходу меня волочь, без дальнейших разговоров и объяснений. Мать, натурально, в вой спросонья, а они ей комитетовское удостоверение в нос: -Ваш сын арестован по подозрению в совершении идеологической диверсии. Я кричу истошно: - Мама! Верь мне! Я ни в чем не виноват! - а меня уже по лестнице тащат и в “рафик” впихивают. Привозят меня в родной телецентр и там, в отдельной комнате, форменный допрос под протокол с меня снимают: Что? Кто? Где? Имел ли я порнографию на БЕТАКАМовской кассете без опознавательных надписей? Узнаю ли я эту кассету?.. Барают, одним словом. Я, натурально, в полною несознанку встал: я не я и кассета не моя. (Что было чистой правдой: кассета действительно была не моя.) Никакой парнографии, многографии и даже однографии никогда у меня не было. А в чем дело, собственно? Наигравшись в Мюллера, комитетчики рассказали мне в чем дело. Оказывается, этот козел из космической редакции в ту ночь должен был обслуживать Центр управления космических полетов в Байконуре. Запланирована была встреча космонавтов с женами, на орбите. По телеку, конечно. А так как жены имеют дурную привычку проживать в Москве или, на худой конец, в Звездном городке под Москвой, а связь с орбитой ведется из казахских степей, то встреча идет в записи. Так этот ишак отвязанный из космической редакции, что у меня кассету на собственный частный просмотр брал, взял да и перепутал пленки - с виду они одинаковые. И вместо космических жен с их литоваными приветами врубил наш забойный клипчик. А в нем негритяночка одна офигенная только на двенадцатой минуте выскакивает, а так все более белые бабы. И не понять в той эротической массовке кто и что, видать только, что трахаются в полный рост от всей души, во все дыры с кем ни попадя, И с неграми тож. А космонавты наши героические почти год на орбите болтаются. Из всех передач психологи любой намек на секс злостно вымарывают. А тут такое... Да еще после предварительного уведомления, что сейчас, мол, дорогие наши соколы, вы встретитесь со своими женами, которые тут, на земле, без вас сильно соскучились. Ну и кассетка наша... На весь большой экран в ЦУПе. И в космосе на экранчике помельче, но тоже весьма доходчиво на предмет тоски и скучания. А в ЦУПе сразу отключить такое безобразие нет никакой возможности. Передача из Москвы идет. Пока от столбняка очнулись, пока до Москвы дозванивались, пока матерились задачу объясняя, пока комитетчики этого козёлика из космической редакции от станка оттаскивали и кассету крамольную вынимали минут пятнадцать прошло. Для всеобщего веселия всех, кроме ответственных за мероприятие работников. И космонавтов конечно, которые долгих двенадцать минут до появления на экране той клёвой негритяночки, все своих жен выглядывали. Но негритяночку узрев, дружно, с облегчением душевным, ржали на орбите, как никто еще в космосе не смеялся со времен Гагарина. Так этот гнойный пидор из космической редакции всех нас, конечно, заложил сразу, кто к этой злополучной кассете касательство имел. Человек пять нас было. Всех, натурально, с постели в Останкино, в нашу ведомственную ментовку сволокли и допрашивали поодиночке: кто такую идеологическую диверсию и по чьему вражьему заданию подготовил? Кто организатор? Исполнителя они уже взяли. Мы, хоть и порознь допрашиваемы были, но в отрицаловку встали все. Я так вообще валенком прикинулся: знать не знаю и ведать не ведаю - у меня только чистая пленка и больше ничего. Пятый же наш подельник в Загорске проживал. Они за ним поленились ночью ехать. Все равно, мол, завтра на работу сам заявится. Тут-то его и возьмут тепленького. Это я краем уха зацепил, когда на с всех по домам в пять утра отпускали. Они-то поленились, а я так нет. Встретил кореша поутру, часов в шесть, на вокзале у электрички. Доложил обстановочку, что его, как он только пропуск менту на проходной покажет, тут же и повяжут как врага народа непременно. Но чтобы он не бздел понапрасну, предупредил, что все нормальные люди в несознанке и если он еще рогом упрется, то вся ответственность ляжет на этого козла безрогого из космической редакции, который весь сыр-бор и затеял. А с кассетой - хрен с ней! Все равно органами конфискована. Гниду продажную из космической редакции турнули, партбилет отняли, но сажать не стали... Зачем из такого козла Щаранского с Буковским делать? Космическую редакцию без премии всю оставили. А в остальном обошлось без порки задницы. У меня только журнал выдачи пленки завели и кассеты пронумеровали. А все-таки любопытно было бы глянуть на рожи наших космонавтов, когда они нашу кассетку увидали...

Цитата из #11КАЛИФОРНИЙСКИЕ СТРАДАНИЯ. В самом начале перестройки нам от театра Лос-Анжелос обломился. Какой город! Какой город! Вошел бедный - вышел богатый. При одном условии, что ты... армянин. Они там все шишки держат, включая Голливуд. Мужеподобный кобел в полосатой юбке, которая нас в аэропорту встретила, с ходу нам Лазаря петь прокуренным баритоном, что их театральное общество временно в стесненных обстоятельствах и поэтому обеспечить они нас могут только карманными расходами. Мы, натурально, скисли, поелику нам в Москве гарантировали полное обеспечение с американской стороны и никаких командировочных не дали. Она же, глядя на наши расстроенные рожи, смекалистая видать, быстро затараторила, что жить зато будем в «Хилтоне». Шесть звезд! И совершенно бесплатно! Так как мы почетные гости президента. И «чиз» нам показала во все прокуренные зубы. Прибыли в «Хилтон» на огромном американском такси - что-то среднее между катафалком и крейсером, но вполне комфортабельно, если морской болезнью не болеешь - укачивает здорово. Сам «Хилтон» впечатлил: здание - метров семьдесят свободного полета. Если с крыши конечно. Зеркальные стекла, бронза полированная, мрамор, как в московском метро, и на каждом углу халдей стоит в ливрее с сотней пуговиц. Похватали они наши обшарпанные чемоданы и несут впереди себя презрительно, как парашу. Портье, изучив наши паспорта с дотошностью жековской паспортистки, заявил, что брони на нас нет и не было. Театральная деятельница Южной Калифорнии устроила форменный одесский базар, визжа баритонально, при этом умудряясь еще и «чиз» на губах удерживать: - Как это нет, когда заказано. А портье упирается. Они бакланят. А мы, уже порядком утомленные идеальным американским сервисом, тихонечко промеж себя злорадствуем: «Агаааа! И у вас тут бардака достаточно! И бюрократия есть. Все как у людей. Врут Коротичи!». А та разоряется, даже «чиз» забыла. Будто она не американка вовсе, а родная одесская тетя Соня - Они артисты из Москвы! - Ну и что, что они из Арканзаса. - спокойно парирует ее клерк на вежливом пределе, - Все равно их в списке нет. - Вы не поняли. Они не из той Москвы. Они из России... Горби... Перестройка... Андестенд ми? - Тем более на общих основаниях. - отрезал портье, - Отелей в городе много. Не обязательно в «Хилтон». - Но они гости президента. - Тогда за них пусть платит госдепартамент. - Тупица, они гости президента «Хилтона»! - взвизгнула наша Вергилия и каблуком топнула. «Чиз» портье немного скосел, поплыл и вдруг моментально стал в три раза чизовее. Не меняя улыбки он медленно сполз под стойку и оттуда крикнул. - Мистер Максимофф? - Хиа. - согласился я с очевидным фактом своего существования. Портье выпрыгнул из под стойки, как тролль из коробочки, и устроил вечернюю поверку всем моим спутникам, но уже не забывая прогибаться перед высокими гостями, хотя он явно недоумевал: что такого президент в нас нашел. Сопровождавшая нас баба, без лишних разговоров, сгребла своей лапищей все бумажки и опрометью бросилась к лифтам. Мы за ней, боясь потеряться в недружелюбном окружении не читавшем про новое мышление. Носильщики в униформе павлоградских гусар, что всю эту базарную сцену невозмутимо стояли на часах у наших чемоданов, держа наготове правую ладонь для чаевых (дурная национальная привычка в Америке), тоже бегом за нами, с чемоданами. Поднялись на 13-й этаж. (Потом мы узнали. Что он служебный, так как американцы жутко суеверный народ и 13-х этажей и 13-х номеров на этажах у них просто не существует. За 12-м сразу идет 14-й по названию.) Там у лифта морда сидит. Не наш совковый божий одуванчик, а целый Шварцнеггер, только черный. Опять допрос с пристрастием: Кто? Что? Куда? Зачем? Снова проверка паспортов, как на советской границе, и перекличка. Оно понятно: видок у нас для «Хилтона» не презентабельный. Но, разобравшись, этот черный терминатор распялил свои крупные лошадиные зубы - “чиииз” - и каждому из нас, с поклоном, по пластиковой карточке подал. Я глянул. На ней номер - 1316, моя фамилия с двумя «Ф» на конце и еще какие-то халдейские буквы. - Это ключ. - радушно пояснил улыбающийся негр, с превосходством чувствуя себя более цивилизованным, чем мы, русские дикари, не знающие, по его мнению, что такое керосин, рок-н-ролл и биде. Номер, в который мы ввалились всей толпой, поражал широтой мещанского размаха. У нас в такую хорому человек тридцать командированных бы напихали, а там всего одна койка. Но зато какая... Койка, так койка! Всем койкам койка: во-первых - круглая, во вторых - метра три в поперечнике - не меньше. Покрывало алое, по оборкам золотом расшитое. На такой койке только комсомольскому секретарю с пионерками в групповухе кувыркаться. Со всем советом дружины. Мы вчетвером окружили этот сексодром и на полном серьезе обсуждаем, как на ней укладываться будем вместе. Сопрождающий нас театральный кобел переспросила: о чем мы тут заинтересованно так шушукаемся. Я перевел. Она только ручищами всплеснула: - У каждого такая комната. Ю андестенд ми? Номер на ключе написан. Питание трехразовое в гавайском ресторане на втором этаже входит в стоимость номера. Но для вас все бесплатно - вы гости президента. Фрукты в номере тоже бесплатно. - указала она на вазу под зеркалом. Действительно: по нашим пластиковым карточкам посадили нас на обособленный столик в небольшом отдалении от остальных. Бутафор меня тихонечко спрашивает: - Вов, а нас что... тут как в зоопарке показывают? - Молчи громче. - говорю, - не то сейчас со шляпой пойду, выкрикивая: смотрите, как жрет на халяву русский театральный бутафор. Плиииз за просмотр дайм на пиво... - Да, пивка бы сейчас не помешало. - поддержали меня коллеги, - Жарко. Накормили нас до отвала чем ни попадя. Но мы не привередливые. Мы, советские, наоборот на экзотику очень даже падкие. Тем более, что повар в «Хилтоне» не зря бабки получает. Не то что в московском «Президент-отеле». Едим, на американский пипл поглядываем, как от насыщается. А прикинутый местный пипл на нас в джинсе лукает, как мы хаваем. Но с той же культурность, что и мы. Я у пробегающего халдея про пиво спросил, а он только большим пальцем через плечо в бар ткнул. Тут мы скисли. Второй раз на дню, что характерно. Оно понятно: жратва на халяву, а спиртное за свои бабки. Вот оно: звериное лицо империализма! А пива хочется - спасу нет. К тому же везде у них таблички понатыканы: «Спасибо, что вы у нас не курите». А тут без пива да еще и не закурить после сытного обеда... Беда! Утешились в номере привезенной из Москвы водочкой и конфетками закусили, которые горничная на каждую подушку перед сном разложила. Чтоб слаще спалось. И накурили, естественно, как крокодилы. Назло врагам. Утром, с бодуна, за завтраком минералкой оттягиваемся. Все на бар поглядывая: чем бы опохмелиться сподручнее Но хотеть - оно не вредно... В кармане американская вошь на аркане. Тут бутафор Жорик выдвигает предложение подкупающее своей новизной: - Вот что, мужики, сегодня бабки сулились отслюнить сулились. Я так мыслю, что нам надо на «мальбере» поэкономить, на пиво скопить. А то в Америке побывать и местного пивка не попробовать: мне ж в Москве и похвалиться-то нечем будет. У меня «Беломора» полчемодана. На всех хватит, а америкашки и без сувениров обойдутся, раз такие жадные. Тусуемся в театре. Будущую постановку обсуждаем. Декорации, бутафория... Что есть на месте, что с собой через океан тащить. Так и там, по всему театру понатыкано: «Спасибо, что вы у нас не курите». Достали, мля, своей вежливостью. Написали бы по простому: «Не курить!» и то легче бы было. А то ведь издеваются - право слово. В перерыве все высыпали во дворик: чистым воздухом подышать и никотином отравиться. С завистью глядя на их «винстоны» и «салемы», достали мы «беломор», постучали папиросками по коробочке. Справляясь с противностью отечественного табака, качество которого ухудшается с ускорением Перестройки, смотрю: среди заокеанских театральных деятелей нездоровый ажиотаж возбухает. Шушукаются, подозрительно на нас косясь и, вроде бы, вокруг нас пустовато становится. Вопрошаем ближнего: чего это? Местная форма гостеприимства или рецидив холодной войны в действии? А нам ответствуют со всей серьезностью морды и явным неодобрением: - Мы, конечно, понимаем, что у нас свободная страна и каждый может делать все, что захочет... Но чтобы так, в открытую, марихуану курить? Не принято... В приличном обществе... Ю андестенд ми? Здесь все-таки театр, а не негритянский квартал. Я ему возмущенно в нос картой СССР на пачке в нос тычу: - Да какая, блин, марихуана? Смотри: Министерство... Фабрика «Дукат»... это же государственная промышленность! Понял? Это наш табак такой, а не наркотик. По этой карте Чкалов в Америку через полюс летал! - Видно, мальчики, у вас более свободное общество, чем у нас, если государство само марихуану фасует. - не поверил он нам и отошел осуждающе. Обедать нас опять-таки в «Хилтон» привезли. А денежки только к вечеру выдали... Так, на сигареты. Не более. Но нам уже не до пива было. Мы по городу растеклись впечатления накапливать. Ночью огорчения опять водочкой заливали. Потому как обидно очень с тридцаткой в кармане по такому городу слоняться, где любая бикса на вопрос: «Как зовут?», отвечает: «Сорок баков». Прям ВДНХ какое-то, а не бульвар Голливуд. Утром голова с похмелья как чугунный колокол, в который вместо благовеста набат бьют. Но мы крепились: или пивком поправиться или сувениры домой. Или одно из двух... В театре день нормально протек, только курили больше обычного, перемежая противный отечественный никотин обильным потреблением воды из-под крана. Так еще три дня прошло и водка кончилась. А с ней и срок нашего пребывания в Штатах. В последний вечер, сэкономив на сувенирах десять баков, набрались-таки храбрости наведаться в бар. Пивка взять. Одну банку на всех. Ну, не больше же она червонца стоит! Будь тут хоть десять звезд. Делегировали меня, естественно, как английский понимающего. Иду к бармену и чую, как мужики мне всю спину глазами просверлили. Спрашиваю пива, а мне халдей с издевкой: - Какого? Какого? Какого? Какого... Твою мать! Там сортов... и поди пойми, какое хорошее, а какое дешевое?! Бармен, видя затруднение клиента с выбором, стал мне подряд все банки выставлять и по отдельности каждый сорт расхваливать. Когда на стойке образовалось пятнадцать штук разнокалиберных банок и бутылочек, я от столбняка очнулся и червонец ему сиротливо протягиваю: - Этого хватит? - а сам уже нутром понимаю, что не хватит. Даже в баре на улице пиво дешевле двух с полтиной не бывает - я специально интересовался. А тут «Хилтон», твою мать. Шесть звезд. Для особо богатых. А он руками радостно от меня отмахивается и улыбается радостно, как брату: - Да вы что? Какие деньги? Вы гости президента - все бесплатно. Тут у меня матка выпала. Во, мля, что мимо проскочило! А бармен ко мне все емкости локтями двигает: - Бери все, может какое и понравиться. Дотаранил я с его помощью эти полтора ящика к столику. Только вместо должной радости мы сидим и мрачно друг дружку мудаками обзываем. И пиво нам не в пиво, а в падлу. Выпили мы все - не оставлять же - и в аэропорт собираться пошли. Когда взлетели, рассупонились, бутафор наш Жорик вытаскивает из сумки трехлитровую бутыль «Джека Даниэльса»: - Чё, мужики, оттянемся Америкой в остатний раз? - Откуда? - интересуемся. - Как откуда? - удивляется он притворно и хитро лыбится, - Гостям президента положено. Сцуко, у бутафора хватка есть ;)

Цитата из #14СВИДАНИЕ НА ОРБИТЕ. Заходит как-то ко мне на работу, в лабораторию чистой пленки, один крендель из космической редакции и клянчит: - Вить, дай какую-нибудь порнушку посмотреть. Мне сегодня в ночь дежурить. Ну мне что: жалко что ли? Дал я ему занимательное папури из трех десятков фильмов. Этакий видеоклип часа на полтора, где смонтированы только самые-самые сцены, а лишнее убрано. С возвратом конечно. А ночью, где-то в полпервого, вваливаются ко мне домой четыре бугая в галстуках: - Здесь живет товарищ Манцев? - Здесь, - отвечаю. - Где он? - Я он. - говорю, - а в чем дело? Тут они мне руки за спину, наручники на них щёлк, и к выходу меня волочь, без дальнейших разговоров и объяснений. Мать, натурально, в вой спросонья, а они ей комитетовское удостоверение в нос: -Ваш сын арестован по подозрению в совершении идеологической диверсии. Я кричу истошно: - Мама! Верь мне! Я ни в чем не виноват! - а меня уже по лестнице тащат и в “рафик” впихивают. Привозят меня в родной телецентр и там, в отдельной комнате, форменный допрос под протокол с меня снимают: Что? Кто? Где? Имел ли я порнографию на БЕТАКАМовской кассете без опознавательных надписей? Узнаю ли я эту кассету?.. Барают, одним словом. Я, натурально, в полною несознанку встал: я не я и кассета не моя. (Что было чистой правдой: кассета действительно была не моя.) Никакой парнографии, многографии и даже однографии никогда у меня не было. А в чем дело, собственно? Наигравшись в Мюллера, комитетчики рассказали мне в чем дело. Оказывается, этот козел из космической редакции в ту ночь должен был обслуживать Центр управления космических полетов в Байконуре. Запланирована была встреча космонавтов с женами, на орбите. По телеку, конечно. А так как жены имеют дурную привычку проживать в Москве или, на худой конец, в Звездном городке под Москвой, а связь с орбитой ведется из казахских степей, то встреча идет в записи. Так этот ишак отвязанный из космической редакции, что у меня кассету на собственный частный просмотр брал, взял да и перепутал пленки - с виду они одинаковые. И вместо космических жен с их литоваными приветами врубил наш забойный клипчик. А в нем негритяночка одна офигенная только на двенадцатой минуте выскакивает, а так все более белые бабы. И не понять в той эротической массовке кто и что, видать только, что трахаются в полный рост от всей души, во все дыры с кем ни попадя, И с неграми тож. А космонавты наши героические почти год на орбите болтаются. Из всех передач психологи любой намек на секс злостно вымарывают. А тут такое... Да еще после предварительного уведомления, что сейчас, мол, дорогие наши соколы, вы встретитесь со своими женами, которые тут, на земле, без вас сильно соскучились. Ну и кассетка наша... На весь большой экран в ЦУПе. И в космосе на экранчике помельче, но тоже весьма доходчиво на предмет тоски и скучания. А в ЦУПе сразу отключить такое безобразие нет никакой возможности. Передача из Москвы идет. Пока от столбняка очнулись, пока до Москвы дозванивались, пока матерились задачу объясняя, пока комитетчики этого козёлика из космической редакции от станка оттаскивали и кассету крамольную вынимали минут пятнадцать прошло. Для всеобщего веселия всех, кроме ответственных за мероприятие работников. И космонавтов конечно, которые долгих двенадцать минут до появления на экране той клёвой негритяночки, все своих жен выглядывали. Но негритяночку узрев, дружно, с облегчением душевным, ржали на орбите, как никто еще в космосе не смеялся со времен Гагарина. Так этот гнойный пидор из космической редакции всех нас, конечно, заложил сразу, кто к этой злополучной кассете касательство имел. Человек пять нас было. Всех, натурально, с постели в Останкино, в нашу ведомственную ментовку сволокли и допрашивали поодиночке: кто такую идеологическую диверсию и по чьему вражьему заданию подготовил? Кто организатор? Исполнителя они уже взяли. Мы, хоть и порознь допрашиваемы были, но в отрицаловку встали все. Я так вообще валенком прикинулся: знать не знаю и ведать не ведаю - у меня только чистая пленка и больше ничего. Пятый же наш подельник в Загорске проживал. Они за ним поленились ночью ехать. Все равно, мол, завтра на работу сам заявится. Тут-то его и возьмут тепленького. Это я краем уха зацепил, когда на с всех по домам в пять утра отпускали. Они-то поленились, а я так нет. Встретил кореша поутру, часов в шесть, на вокзале у электрички. Доложил обстановочку, что его, как он только пропуск менту на проходной покажет, тут же и повяжут как врага народа непременно. Но чтобы он не бздел понапрасну, предупредил, что все нормальные люди в несознанке и если он еще рогом упрется, то вся ответственность ляжет на этого козла безрогого из космической редакции, который весь сыр-бор и затеял. А с кассетой - хрен с ней! Все равно органами конфискована. Гниду продажную из космической редакции турнули, партбилет отняли, но сажать не стали... Зачем из такого козла Щаранского с Буковским делать? Космическую редакцию без премии всю оставили. А в остальном обошлось без порки задницы. У меня только журнал выдачи пленки завели и кассеты пронумеровали. А все-таки любопытно было бы глянуть на рожи наших космонавтов, когда они нашу кассетку увидали... Мда уж.. идеологическая диверсия ;) Представляю в каком состоянии космоавты находились после такой передачки ,,,,

Цитата из #19Правда сообственными произведениями похвастаться не могу... Жаль, свое - завсегда лучше )))

А Вы попробуйте ))))))))) Думаю фсе у вас получится ;) Удачи.

Цитата из #19Правда сообственными произведениями похвастаться не могу... А вы попробуйте. берете ручку и пишите... Ну например, так: БРАТАНЫ. Шурка Бутаев вернулся с фронта гремя восемью медалями “За отвагу”, да еще орденом “Отечественной войны” с другой стороны груди посверкивая. Пока шел пыльным косогором от пристани до Брехаловки, где на краю “2-ой Степной” улицы отчий дом стоял; все девки, калиточный щелки отворив, как по команде, на бравого старшину наглядывались. Пока война шла им срок приспел - икру метать. Вот они каждого вернувшегося и прикидывали: гож ли? За четыре года вселенской бойни обезлюдел городок сильно, но тех, что на фронте не были молодые девки вроде увечных числили. Если в такую войну на фронт не сгодился - куда ему детишек здоровых настругать. Да и чемодан немецкой фибры, что Шурке руку оттягивал, тоже девичье любопытство возбуждал. Первые, что с победой вернулись, мужики солидные, семейные, таких гостинцев своим напривозили, что только зависть соседскую растравляли. Так и шел Шурка сквозь строй заинтересованных взглядов, даже внимания на них не обращая - домой стремился. Мамку с тятей проведать, которых, почитай, более трех лет не видел. А девки обождут, никуда не денутся. Воевал он, степняк природный, в неведомом ему лесном краю, но приспособился быстро, хотя и по госпиталям пришлось поваляться раз пять и все в разных, но тоже от дома далече. Однажды даже в Сибирь завез его санитарный эшелон по тяжелому ранению. А окрест дома только одна чугунка тянулась - на Астрахань - да и та Петровым валом верст как тридцать все мимо. Народ по делам все больше Волгой ездил. А отпуска за всю войну ему не выпало. Даже за десятого “языка”. Как ни просил он этот отпуск вместо медали, которой командир полка своей властью награждал разведчиков за каждого плененного за нейтралкой. После Варшавы Красная армия к Берлину рвалась и все отпуска, даже за заслуги положенные, поотменяли в полку. А может быть и выше. Как знать старшине... В тягучей пыли разбитой дороги ноги сами собой шаг увеличивали, хоть и старался он идти степенно, как человеку заслуженному и полагается. Душа же вперед стремилась, к родимому крыльцу, до которого оставалось только за угол свернуть. Тут его соседские мальчишки и стренули: - Дядь Шур, это вы? Вы? - Я, я... - отвечал довольно, - Натюрлих. Любил он к концу войны украсить речь свою немецкими словечками. Ещё в полку первыми завели такой шик разведчики. Сами от переводчиков на допросах “языков” нахватались, де еще командир разведроты несколько расхожих фраз заставил вызубрить, чтобы с “языком” за нейтралкой пообщаться сумели доходчиво. Чтобы знал вражина куда его влакут и не брыкался. Не то - капут. Те же огольцы и мать, что Шурка с фронта идет, предупредили. Стояла Евдокия у калитки молча. Ждала, когда сын сам к ней подойдет. Не хотела лица своего перед соседями ронять отчаянной материнской радостью, что вот сын её живой, с руками, с ногами, при орденах с кровавой войны воротился, а их сыновей ненаглядные косточки по чужим краям дождь мочит. Струной дрожала от нетерпения сына обнять, но чин соблюдала. И только когда Шурка сам, неспешно, будто вчера со двора, приблизился к ней и сказал: - Здравствуй, мама. Вернулся я. Совсем. Обессилила, повалилась на сына всем телом, будто скосили её, и, неожиданно для себя завыла в голос, что отец радости такой самой малости не дождался. Насилу Шурка её в избу увел, зареванную. Что ни говори, не получилось торжественной встречи героя с войны. Не так он себе всё по дороге представлял. Мать истерикой било. Годы постоянного ожидания сынов с фронта, а особливо последние два месяца одиночества сделали свое дело. Замкнулась баба в горе своем, даже с соседями не общаясь. От Шурки хоть письма были, а вот Алексей, старшенькой, как прислал осенью сорок первого остатний свой треугольник, так и шкуру занес неведомо куда... И вестей они с отцом от него боле не имели. По тяжелому состоянию матери, родню с вей день Шурка скликать не стал. Сам на стол спроворил, что в сидоре у него припасено было: тушенку американскую, сардины испанские, коньяк французский, сало, хлеб фронтовой выпечки, не успевший в льняной тряпице за время пути в сухарь обратиться. Быстро и ловко банки вскрыл финкой трофейной, что не только весь фронт быту его способствовала, но и от двух фрицев упрямых за нейтральной полосой спасла. Нарезал тонюсенько, по-европски, как фройлян симпатичная ещё недавно учила. И стопку первую матери поднес, для успокоения. Мать приняла, вытирая слёзы концом косынки: - Хозяйственный ты у меня, Шурочка, стал. Вечеряли вдвоем, отца и брата поминая. А на завтра, в день выходной, вся родня сама, без излишнего приглашения, сбежалась Евдокию с радостью поздравлять. Сама Дуня была местная, камышанка. Замуж за казака лебяжинского отсюда пошла. Как только Гражданская порушилась, так и сосватал её Степан, на базаре углядевши. Попала она в семью состоятельную, крепкую, многолюдную и жила у мужниной родовы на хуторе у Хопра, как у своих.. Любили её там, певунью. Но не довелось до веку покрестьянствовать. Так как свекор в Гражданскую от начала до конца у красных прослужил и наградную шашку за Перекоп имел, то его в постоянные расказачивания не тронули до самой коллективизации. А потом началось... Зачастили уполномоченные. Все с наганами, охраной, кожей скрипя и сверля казаков цыганистыми глазьми, картаво за коммунизм на селе агитировали. Но митингами дело не кончилось. Кулаков, какие на хуторе за советское время образовались (старые-то мироеды все с Врангелем еще в туретчину подались) сразу же на правеж поставили, ободрали как липку и выслали в края их предками при царе Тишайшем завоеванные. Но середняка сие пока не коснулось, хоть и смотрели косовато. А свекор, по многосемейности, хоть и в достаточных казаках ходил, работников отродясь не нанимал, даже в страду. Но мудр был старик, несмотря на малограмотность свою. Покуда станичники на кругу цигарки смолили и гуторили как быть ноне, свел он с базу лошадей и коров. Одну буренку себе на прокорм оставил. Остальной семье дал наказ, как отрезал: - Идите, детки родимые, в мир. Я вам теперь не опора, кубыть такие дела разверстали. Кормитесь сами. Господь не оставит вас от щедрот своих. Снял с киота икону «Утоли моя печали» старого письма и благословил всех по очереди. И казну, за животину вырученную, поровну раздал. Но обзаведение. Помолясь и потянулись кто куда, глотая слёзы. А Евдокия мужа с детками к своим, в Камышин, на Волгу свезла. Всё на первых порах сподручнее. Не чужая, чай, сторонка. Там они и застряли навсегда. Свекру хитрость его военная не надолго помогла. Явился на хутор новый уполномоченный, из австрийских военнопленных, и сослал его со старухой помогать Макару телят гонять аж на Игарку: за развал крепкого хозяйства, которое к колхозу отойти должно было. Как за вредительство. Так и сгинули они там на студеной стороне. Но детей их и внуков, по свету загодя разлетевшихся, никто и искать не стал. Отчет у уполномоченных на семьи шел, да и то только по своему району. А что в других уездах твориться, то до них это не касалось. Родня Камышине пособила осесть, дом срубить. В нем сыны и выросли. Из него и на войну эту треклятую ушли. А, казалось, прижились они тут, корень пустили. И пребудет так присно без потрясений. Куда уж более род зорить. Но жизнь иначе вывернула. Жили Бутаевы дружно. Не то, чтобы бедно, но Степан, жизнью ученый, не рвался при власти шибко не любившей состоятельный и независимых в достаточные люди. Работал добросовестно - иначе и не умел, но неброско. Детей растил на копейку малую. Не высовывался. Только тятю с мамкой ходил по воскресеньям в собор поминать. А когда, в тридцать восьмом, храм Божий снесли и на его месте антихристовы бани выстроили, то и поминать негде стало. Разве что дома, у Богородицы, за всех скорбящих у Бога заступницы, лампадку затеплить... Да и не нужен был ему, мужику умному, достаток напоказ. Сыты, одеты, обуты, крыша своя над головой... и ладно. Чего выпендриваться. Люди - они всегда люди. Им только пример покажи и поощри наглядно. С тобой косуху водки пьет, да на тебя же и донесет. И не по злобе даже - из зависти. От собственного понимания социальной справедливости. Так и трудился Степан на реке, при бакене или на рыбоприемке, отвыкая от земли душой и руками. Евдокия всю жизнь, как и русской женщине положено, по дому - от базара до плиты - хлопотала; и то ей в радость шло, пока война сынов не потребовала. Тогда и стали у нее втихомолку слезы литься: по деткам малым, только еще в разум вошедшим. Степан же через реку, что семью кормила, и пропал. В сорок втором году, когда немец к Сталинграду приступал, Волга стала - что твой проспект в народное гуляние. Пароходы да баржи по ней только шастали вверх-вниз. Да еще плоты бревенчатые стали для фронта сплавлять в лесные их края. А в Камышине, как в последнем на том пути до Сталинграда городе, длинные многокилометровые плоты раскассировали в малые, удобные для небольших буксиров. Вот на этой-то работе по поздней осени и застыл Степан. Захворал сильно, в горячке метался. А как перестала его лихоманка бить, так и обезножил мужик совсем. До пояса как был богатырь, так и остался, а ниже - куклак куклаком. Пенсию ему выправили, кончено. Но что толку с той пенсии при военной дороговизне всего и вся. Пошла Евдокия ямы копать под лесопитомник, что всю войну за городом сажали, степь облесивая и бахчей жителей лишая. А Степан дома сиднем сидел, радио слушал. Единственное, что ему - малограмотному - и оставалось. Плошки-ложки еще с чурбачков резал. Тем и кормились, конца войны ожидая. Ездить же на подшипниках и подаяние христарадничать, как иные фронтовые инвалиды на пристани промышляли, ему казачья гордость не позволяла. Но не дал бог казаку речному сынов с фронта дождаться. Как от Шурки почтальон с Берлина письмо принес, так и преставился он. Прибрал к себе Господь страдальца, а уж как ни молила Его Евдокия по ночам, с колен в переднем углу не вставая, чтоб оставил Он ей его, хоша б и увечного, но родного детям отца. Но в молитве шепчем мы: “Да будет воля Твоя...” В канун победы пожаловался Степан к ночи, что поясницу, которую он поди уже более двух лет не чуял, заломило. Дуня с припарками захлопотала, но он остановил ее - обойдется, мол. Оно и обошлось. Поутру проснулась она у холодных ног своего суженого и сил, от такой вселенской несправедливости, кричать у нее уже не было. Так и промолчала до Шуркиного приезда как схимница. Родня, довольная Победой и возвращением крови своей невредимой, нянькала Шурку как могла, в ответ трофеями одариваясь. Всем гуртом на отцову могилку сходили. Крест подправили. Глазки ему протерли. Рябины саженец тонюсенький посадили в ногах у Степана, чтоб не так грустно лежать было. Отгулеванили по большому кругу радость с горем пополам и разошлись. На все воля Божия, а жить и далее надобно. Устроился Шурка на реку, на отцово место, рыбоприемщиком. Другой работы в городе для него не нашлось. У него же и специальности никакой. Школу-то толком не закончил, как на войну попал. А кому в сонном степном городишке полковой разведчик нужен. Звали в милицию, правда, но он сам туда не захотел. Наносился уже шинелишки. Добро бы еще супостата бить, а то своих же пацанов по околицам метелить. Не успел Шурка на работе как следует баржу осмолить, как явился неведомо откуда пропащий Лёха. Да не как добрые люди, а ночью тихонечко в ставень поскребся, как тать озираясь. Голодный, оборванный, глазами затравленными по сторонам дергая. Обнялся с братом, с матерью. Но радость их, прежде времени родившись, свяла. Жадно давясь картошкой, как на духу, торопливо излагал Алексей им житие свое. Как после Орши чуть Богу душу не отдал под открытым небом в чистом поле, где немцы пленных красноармейцев содержали, а тех все прибывало и прибывало. А место все то же. И пайка все та же: со свеклы да брюквы, только все жиже и жиже. Да еще дожди осенние, в той стороне особливо злые. Мерли как мухи... А тут чин немецкий, весь в серебре по черному, невесть откуда свалился. Немчура перед ним навытяжку. Стал по одному, выборочно, на допрос к себе дергать. А уж по-русски лаялся - не каждый природный русак такие выверты загнет. Как узнал, что Леха их казаков раскулаченных, сразу предложил с их полиции служить. Без обиняков. Накормил горячими щами. Водки с полстакана поднес. Леха и соблазнился. Как бы там ни было, не пришелся ему по размеру мученический венец. Хотя воевал он справно. Командир его еще под Минском к ордену представил. Но не дошла награда. Взяли немцы всю армию в котел и сдали их командиры-комиссары германцу в полон. В то листопадное утро, расстреляв все патроны - а их ему и так всего три десятка выдали - схватился Леха за дуло трехлинейки. А немцы подбежавшие, пукалки свои от живота наведя, вдруг заржали как жеребцы стоялые над ним, ажник пух рыжий на их заголенных руках подпрыгивал. До слез Лехе обидно стало, что супостат его так не уважает. А немец здоровенный забрал у оторопелого парня винтовку и, ласково улыбаясь, проклёкотал: - Нет плёхо, Иван. У тебя нет геометрий. Нет чего жалеть. Так и оказался Алексей в германской оккупационной полиции. Вроде бы по своей воле, а вроде бы и не по своей. С русской трехлинейной винтовкой и немецкой белой повязкой на рукаве цивильного пальто. С немцами и удирал до старого польского кордона. А на границе забастовал. Не хотелось с родины на чужбину подаваться. Да и вины за собой особой не чуял. Не вешал никого, не пытал, не грабил. Обывателю так вообще пособлял как мог. Хохол он тоже человек православный. Так и просидели полночи за невеселыми разговорами, при которых мать только тихо плакала, старшенького к себе притискивая. Потом Шурка, матерясь и чертыхаясь, но тоже по-татьи, сбегал за кумом Жоркой, что в городе в судьях служил. Стали вместе мараковать, как брата спасать. Не чужой же, чтобы его из одной молотилки немецкой, да в свою же, чекистам, на правеж бросать. Только Жорка, человек рассудительный и при знании законов, решил иначе: - Тебе, Леха, куда ни кинь - все клин. Что так - что так: сидеть. В бегах всю жизнь не проблукаешь. Все одно повяжут. А тогда уже и до вышки дойти может. И то удивляюсь, как ты до наших палестин невредимым добрался. - Пешком. - мрачно ответил Лёха, глянув на кума исподлобья, - Ты, Жучара, лучше скажи: сейчас что делать. - Сдаваться. - спокойно обронил кум и торопливо добавил, - Только вот что, значиться, сам в НКВД не суйся. Ко мне в горсуд поутру придешь. Я тебя органам сам передам. Те, раз судья о тебе знает, беспредельничать не будут. Не тридцатые годы. Да и больше червонца тебе не грозит, коли не врешь. Что партизан не гонял. А следствие я проконтролирую. Тут Евдокия, дотоле молча всех слушавшая - да и что ей пустые разговоры, когда пропащий ее первенец живой под крылышком сидит - взвинтилась вся, от возмущения задыхаясь: - Ты что это, куманек дорогой, удумал? Дитё к матери с того свету возверталось, а ты его обратно от меня в острог спрятать хош? Не дам! В подполе спрячу, а не дам! - встала из за стола в полный рост, скалой, и на кума грудью, как на амбразуру, пошла. - Ты вот что, кума, охолони. - Жорка устало от нее отмахнулся, - Я те дело говорю: в подполе годами ховаться - оно та же тюрьма. Да и от соседей не скроешь. Донесут - хуже будет. Время у вас есть еще. Думай, кума дорогая, что хочешь. Коли чего не так, не обессудьте... Меня тут не было. С тем кум и растворился в ночи переулками. - Да я это и сам знал. - успокаивал Лёха мать, - Все равно мне острога не миновать. Но не хотел я сибирский этап топтать, пока отчей избы не увижу. Скучал по вас всю эту треклятую войну, мочи не было. Блазнилось: сгину не повидавшись. Рано поутру, едва разбрезжилось, помянув на кладбище отцовы косточки, расстался Лёха с родными. Быстрым шагом, зажав под мышкой тормозок с харчем и запасным бельишком, добрался, озираясь на желтую громаду городской тюрьмы, до Жоркиной работы. Капитальный тюремный замок украсил Камышин еще в царствование Екатерины Великой. Ходила по обывателям легенда, что в тюрьме всего девяносто девять камер потому, что в сотой замурован сам тюремный архитектор. Припомнив эту байку, Лёха размашисто перекрестился: есть на свете справедливость. И остатний раз осенив себя крестным знаменем - по свою душу - решительно пнул дверь городского суда. Кум, как и обещал, на работу раньше срока явился; и некому ещё было Лёху до самого судьи не допускать. За широким судейским столом, под Жоркину диктовку, написал он чистосердечное признание в провинности своей перед державой. Жорка к этой бумажке собственноручную сопроводиловку спроворил. И сели чай пить с лимоном, за беседой неторопливой, обывательской, начала рабочего дня дожидаясь. Как время вышло, позвонил кум в органы и сдал Лёху с рук на руки чекистам в своем кабинете. Городок Камышин небольшой. Все свои люди. Пришлых мало. Следователь НКВД Жорке тоже дальней родней по жене доводился. А на то она и Волга. Здесь родней до двенадцатого колена считаются. А уж коли на свадьбе проездом случился, так по гроб жизни сват. Дали Лёхе, не мучая, заслуженный червонец - Жорка сам приговор зачитывал - и погнали болезного речным этапом вверх по матушке, по Волге. Лешкино явления для соседей незамеченным прошло, хотя соседская Любаша, шустрая голенастая девчушка, что за время войны в красивую бабью стать вошла, с Шурки глаз не спускала. Поначалу всё приветы через забор кликала, войной интересовалась. Затем, с недельку обождав, подкараулила Шурку, когда он на танцплощадку в горсад последний блеск на хромачи наводил и за ним хвостиком увязалась. Одной, мол, боязно ночами по над затоном возвращаться. Шурка по простосердечию согласился. Этот городской конец ещё до войны своей шпаной славился. Так и повелось, что на танцульки он с марухами бедовыми знакомиться ходил, а провожалочка своя уже, до самого дома, имелась. Провожалочка, да не дролечка. Но вела себя Любаша ненавязчиво, с достоинством. Давала Шурке вволю по веранде медалями потрясти, девок поохмурять, пока сама с другими кавалерами кружилась. Но как музыканты последний танец объявлять: танцующим намек пароваться-провожаться, то она тут как тут. Сивка-бурка вещая каурка. А последний танец в городе, по обычаю, белый. Даме, даже такой сопливой, отказать не куртуазно. Шашни же с Любкой заводить Шурке было не с руки. Хоть красива, да мала - семнадцати еще не было. К тому же соседка забором. Обязательство больно высокое. Девок портить завсегда на чужой стороне ухватистей. А соседка... да мало ли что не понравиться, а девку на весь околоток осрамишь. Самому же от соседей потом проходу не будет - застебают. Пробовал удирать от нее втихую, но у девчушки ровно сто глаз было, а уж проворством полкового разведчика просто за пояс заткнула. И не придраться же к ней - занозе - было. Завсегда она такой повод, да такое словцо найдет, что отказать - просто хамом быть. Вот на этих провожалочках душными ночами, чтобы не молчать дураком, рассказывал ей Шурка, под пение саранок в кустах веника, фронтовые байки. Да и что ему еще рассказывать было, когда кроме школы, да войны ничего в жизни-то толком не видал. Правда, за кордоном - в Польше, да Германии - побывал. Не каждому довелось. Врал, конечно, про подвиги воинские, не краснея и дивился, как глаза ее блестящие самым невероятным небылицам восторженно верят. Да и как не поверить девчушке желторотой: количество медалей самым красноречивым доказательством было. Солидные, вон, мужики, в возрасте, с одной медалькой придут, так еще и не такое плели. А у Шурки официально на груди пропечатано, что перед тобой не обозная захребетина, а человек отважный. Что держава восемь раз подтвердила. Да и было что разведчику и без брехни интересного поведать. А любой мужик завсегда рад, что красивая деваха ему в рот смотрит, обожая. Будь он хоть молодой, хоть старый. Так окрутила хитрая бестия парня, что Шурка, сам себе удивляясь, стал, украдкой, за забор поглядывать: какова девка в хозяйстве? И оказалось, что единственное, чему Любашу родители не обучили, так это сидеть сложа руки. Да и Евдокия, неожиданно для сына, её сторону взяла. Знала девку как облупленную. А то, ведь, не приведи Господи, притащит Шурка в дом каку пердячую траву - наплачешься потом. Свадьбу сыграли по раннему октябрю. По теплыни еще. Как водиться, дня на три всеобщего хоровода с переходами из дому в дом, благо в нынешней ситуации можно было и раком доползти от стола к столу минут за десять. Во дворах сколотили на козлах шестиметровые столешницы из обрезной доски, да лавки. Лампу пятисотсвечовую на игру повесили, чтобы темнота гулеванить не мешала - молодым в светелке песней помогать текучей как Волга и раздольной как степь. Вот и заливались сватья соловьями, выводя мотивы дедовские, властями хоша и не запрещенные, но и не шибко одобряемые. Только Жорка, по статусу судьи городского, с почетного места посаженого отца, затянул гнусаво: Наш паровооооз перед летииииииии В комуууууне остановка... И рукой подмахнул, призывая молчащую родню подтянуть, но осекся под взглядами недоуменными... Тут же все бабы, как одна, его зашпыняли: - Седьмое ноября тебе, что ль? - Красный уголок? - Демонстрация первомайская? - Нет, вы только посмотрите на этого байбака. Такую войну отломали... - В кои веки свадьбу удалось сыграть по-людски, а он все туда же, варнак начальственный... Жорка на них только глаза выпучил, изумляясь их послепобедной смелости, шаря рукой по простыни, что на досках скатерть заменяла. Шурка ему из четверти первача плеснул, подтолкнул локтем: “Не дрейфь, крестный, все пучком идет”. Судья в себя самогон влил, под бабьи окрики, и загорлорпанил паче прежнего, баб перерыкивая: - А водка-то горькая, мать её ити! А?.. Горько!!! Это всем понравилось сразу. Вмиг позабыв его выходку с неподходящей событию песней, заголосили на все лады: “Горька!” да “Горька!!!”. Орали так, что окрест Брехаловки все собаки бродячие со страху разбежались. Шурка Любашу целовал в уста сахарные и сладко ему было до головокружения. “Молодец, девка!” - в голове кувыркалось, - “своим бы умишком я бы вряд ли с соседкой гулять удумал”. Евдокия, как и положено матери за столом брачным, всем миром собранным, с обилием самогону, пирогами-блинами, да нехитрой огородной да рыбной закусью, всплакнула. Только не по Шурке, что с под материнской власти выскочил, взаправдашним мужиком стал, а по старшенькому своему - Алешеньке - что в сей час радостный в тайге на лесоповале хрип рвет. И некому его, болезного, несчастного, утешить и приголубить. Хоть внешне и строгая с сыновьями Евдокия была, но любила и жалела кровиночек своих выше всякой меры. А Алешке посейчас куда всех тяжельше. Василий, муж сестры Лизаветы, за чьим малярным искусством считай весь околоток в очередь стоял, подмигнул ей через стол веселым глазом: - Не бзди, Дуня!... Им расти - нам стариться. И затянул с высокой хрипотцой: Из-за ооооооострова на стрееееежень На простоооооор речной волныыыыыы... Что сразу подхватил весь стол, без малого, сотней глоток луженых: А выплывааааааали расписныыыыыыыя... И так всем хорошо на душе стало, что война кончилась, что парни да мужики домой ворочаются, что не все девки бобылками останутся, что не рабы мы германские, а вольные граждане великой и непобедимой страны. Что радость у них огромная: новая семья в родове завелась. Детишки будут, корень не прервется, а прорастет во времени и жить они будут счастливее их, даже когда их косточки в прах обратятся, а души у Господа осанну петь будут, не помышляя боле о делах земных. Дай, Господи Всевышний, детушкам этим всех благ в коих нам отказал. Аминь! В первый же рабочий день после свадебного разгула принес Шурка с рыбзавода кудлатого рыжего кутенка с белыми лапами, от суки их заводской, что под старой лайбой незадолго до того ощенилась. Вывалил из кошелки на пыльный двор дурачка скулящего, к новизне бытия своего принюхивающегося, и сказал жене молодой: - Вот и животинка у нас завелась. Семья как семья. Десять лет минуло с тех пор в трудах и заботах. Двух дочерей родил Шурка матери в усладу с внуками тетешкаться. Сам же, почитай, всю навигацию в рыбколхозах пропадал. Но зато и голоты послевоенной они не знали. Рыбой его, тишком домой тащенной, не только своя, но и женина семья питалась, детей растила. Люба на хлебозаводе вкалывала. Так тоже - деток побаловать - печенье с конвейера потаскивала, ещё горячими за лифчик запихивая. А как прожить иначе? Если советская власть русского человека на цыганское положение перевела. Что охраняю - то имею. Всё вокруг колхозное - всё вокруг моё. Хватало и Лёхе, время от времени, посылку в лагерь собрать: рыбки солененькой, дыни сушеной и так, по мелочи, курева да сухариков сдобных, пышек содовых. В лесопитомнике, в котором Евдокия так и осталась после войны работать, сосенки молодые в небо потянулись. Под ними Господь гриб посеял. Мелкий, но ядреный и без червя. На пироги годился. Огород еще - кормилец извечный. Бахча... Жили. Что Бога гневить. Другим, иной раз, хуже было. Девки росли. Мать старилась. Всё по заведенному кругу шло. В трудах не заметили бы как и Сталин помер, да с работы всех на траурный митинг погнали. На центральной площади, возле памятника, городские власти прилюдно лили слезы по Отцу Родному. Да не одни власти плакали. Народ возле Шурки тоже пузыри пускал, горлом кричал. И невдомек ему было: то ли взаправду все так его любили или просто боялись, что опосля него ещё хуже повернется, чем было. Но всё улеглось. Новый вождь - Маленков - объявился народу. Место свято не пустует. Это начальникам репу чесать, как жить дальше, как кресло под собой удержать. А простой народ как жил, так и живет. Ему только жить не мешай, как он сам умеет. В то лето, принимая у колхозов рыбу, услыхал Шурка от артельщиков, что в Москве “маршал Берия не оправдал доверия” и сам расстрелян как шпион всех империалистических разведок сразу. Затеплилась надежда на то, что Лёха скоро из лагерей вернется. Стал он у рыбаков подробности выпытывать, да они не знали. Знали бы, сами, без понуканий, отбахвалились. На реке оно всегда вольготнее для слова. Это в городе можно настучать, куда следует, без последствий для себя. А на Волге рыбачьи ватаги маленькие. Все как на ладошке. А вода есть вода. На ней всякое случается. Бывалоча рыбаки и безвинно тонули. Так, что над рекой, вдругорядь, перекрывая слабосильный мотор, такие частушки разносились, что за них не только в лагеря, расстреляли бы начальники, с места не сходя, не поморщившись. Но органов на реке не было. Только рыбнадзор. А с ним у рыбаков и своих разговоров хватало. По рыбной надобности. Не ко времени попусту языком молоть. Но с этого времени Леху домой ждали ежедневно. Шурка все газеты по праздникам, от корки до корки, прочитывал амнистию брату ища. Но тщетно. Вернулся Леха только по второй зиме, полный срок отмотав. Шел Леха от пристани вьюжным косогором в облезлую доху кутаясь, латанками, в которых с трудом изначальные валенки угадывались, порошу загребал, мерзлую корку по земле топча, меж глухих заборов с плотно затворенными воротами. И казалось ему, что город вымер. Что всех жителей давно уже власти выселили туда, откуда он сам к родному гнезду плетется. Только дымы из печных труб, что к высоким облакам тянулись, намекали ему, что есть еще в городе обыватель. Трудно русский корень весь извести. На углу “2-й Степной” улицы оголец малый не более пяти лет от роду, высунувшись по пояс в оконную фортку, окликнул его: - Дядь, дядяяя! А наша мамка в баню пошла. - В баню... Это хорошо. - откликнулся Леха, ежась давно не мытым телом. Душа его стылая, столкнувшись с ясным синим взглядом мальчугана, рябью пошла, теплея. - Ты вот что, паря, утянись в избу обратно. Захолонешь ненароком - мамка плакать будет. И перехватив отдохнувшей рукой фанерный самодельный чемодан с нехитрым скарбом, помахал парнишке драной рукавицей. И шаг свой ускорил. Весело ему на душе стало, радостное тепло по зебрам растеклось, как с косухи водки хорошей - дошел! Конец пути страстного. За провинность свою вчистую наказание отбыл. А за что отсидел - в том уже не виноват. Разве что перед соседскими пацанами, что будут его еще долго полицаем дразнить. Ну, да им всего не объяснишь и не расскажешь. Подрастут - поймут. Даже радость великая материнская не застила от Евдокии того, что Алешенька ее старшенькой, добродушие которого и немцы не истребили, дерганый стал какой-то, злобный. Чужие горести ему будто в радость шли. На все рассказы о бедах соседских только приговаривал с растяжечкой: - Так им и надо, ссссукам. За столом, на скорую руку собранным, раскис с первого стакана, чего за ним отродясь не водилось, и стал, с пол-оборота, советскую власть костерить на все лады и корки. И другого разговору, толкового и обстоятельного, от него пьяного было уже не добиться. На все увещевания, хоть голос принизить, деток малых пожалеть, только бахвалился: - Я, мать, в таких пеисподниях обитался, что, почитай, только на Таймырских урановых рудниках не был. И теперича ничегошеньки не боюсь. Врали все попы, что в аду жариться будем. Там, душеньки мои, холодно. Страсть как холодно! Поссать, так струйка ажник на лету замерзает. Но чертей там много. Но не с рогами они, а с автоматами. И вроде бы обликом люди, как люди, а в глаза глянешь - черти! Не зря их власть церкви крушила... Черт над Богом власть ноне взял на земле... - То все Божьим попущением, по грехам нашим... - торопливо уводила Евдокия сына от ереси, не узнавая кровиночку свою. Прикладное лагерное богословие Лёхино оборвал Шурка, с завода пришедши. Лёха на нем повис, не дав даже валенки обмести, тыкался носом в полушубок и, плача, мычал только: - Братан... Братан... Сели вечерять. Разговор пошел о Лёхиной будущности. Где брату трудиться сподручнее будет. Только не взяли Лёху ни на лаковый завод, ни на крановый, что голыми фермами только еще торчал - достраивался, ни на хлебный... Не то, чтобы судимых не брали. Их то как раз среди работяг хватало. Статья Лёхина директорам не нравилась. Начальники все, как правило, из бывших фронтовиков были, и им, что полицай, что власовец - одна курва немецкая, коей и жить-то на земле не положено. Пришлось Шурке идти к своему директору, кланяться, клянчить, что уже само по себе для казачьей натуры тягостно. По лету стерлядку сулить. Но, что поделаешь - кормиться-то брату надобно. Стал Лёха на рыбозаводе клепку тарную колоть. Не велики заработки, но все ж не на шее у матери. По тверезому состоянию тихий и работящий, повадился братан, как доведется ему хоть к донышку приложиться, по властям нелицеприятно ерша пускать. И добро бы еще, как все порядочный люди: дома и втихомолочку. Нет, подавай ему чистый цирк на всю Брехаловку, с жестами оскорбительными и фамилиями в городе громкими. Кум, Жорка, пока в городе судьей был, приходил увещевать неоднократно, что добром такое фиглярство не кончиться. Что уже пачку доносов от бдительных граждан он с начальником милиции, после совместно распитого литра, сжег - как не бывало. А что ежели пограмотней кто найдется и прями в Сталинградское МГБ цидулку накатает. Что тогда? Наседал на Леху кум, костяшки волосатых пальцев в столешницу вминая, через стол на братанов чесноком влажно дыша: - Ведь не только тебя одного, чухну лагерную, обратно по этапу повлакут. Ты же ещё, варнак такой, с собою Шурку с Любкой, да мать с девками в упряжке единой за компанию с собой потащишь жопу морозить. Девок малых сиротами поделаешь. Хрущев Сталина осудил - так и матери генералиссимуса как хошь, а вот начальство местное не тронь. Не Сталин, а оно тебя вдругорядь сажать будет. И мне не поздоровиться. Лёха на все эти справедливые упреки в ответ только любился пьяно и ластился к куму, приговаривая: - Кум ты мой любимый, Георгий. Жучара, ты моя чернявая. Дай, я тебя поцелую. Ведь, если бы не ты... Ведь, если бы не ты.... Я ж видал, какими мои подельники на этап из централа без цельного ребра поступали... Всё, кум, ша. Ша! Нет базара. Как рыбка жить буду. Исихию приму. Но только для тебя. Дай, кум, я тебя поцелую... Кум как в воду глядел, что не поздоровиться. Через полгода после ХХ съезда грянули в Камышин инспекция за инспекцией. И все с полномочиями чрезвычайными. Начальство как в лихоманке трясло, на что обыватель только посмеивался украдкой. А те, что начальству этому доносы на соседей строчили, теперь пришлым инспекторам телеги на него же, с особым удовольствием, выкатывали. Только уже не подписываясь. Не корысти ради, а удовольствия для... Комиссии высокие иные анонимки без последствий оставляли, иным ход давали по им одним только известным соображениям. Вот и в один прелестный денечек повязали прилюдно местного следователя МГБ, вечно бахвалившегося, что он и Ягоду, и Ежова, и Берию пережил и ещё сорок министров переживет. Взяли самого, как врага народа, жопой клюкву давить и в лагерную труху перемалывать. С этого известия Лёха две недели не просыхал и всё только изгалялся на всю Брехаловку громким пьяным голосом: - Ебал я вашу совейтьскую власть! У меня у самого маруха депутат! Но никто из соседей стучать на него не осмелился. С такой перестройки у любого чан сам собой закружиться. Да и куда бечь, если привычные понятия все разом вокруг шиворот-навыворот заворачивает? В ту ночь особенно долго молила Евдокия Богородицу, чтобы образумила она раба божьего Алексея не накликивать беды на свою головушку многострадальную. И той же ночью приснился ей Степан. В фуражке лихо на чуб заломленной, в шароварах с лампасами, с пикой в руке. Строжа под собой гнедого, сказал ей Степан: - Дуся, ты Ляксея не брани. Последнюю нитку не рви. Такова ему планида вышла. Она его за собой тянет. И не тебе докуками бабьими его сдержать... И такой Степан молодой, да черноусый был, что потянулась к нему Евдокия, лобызанья милого ища, схватила торопливо за стремя, но Степан враз рябью пошел, развернулся и сквозь нее же и проплыл, растворяясь в нетях. Стремя серебряное одно у неё в руке осталось. Проснулась баба в смятении: к сему бы это? К какой такой напасти? А на следующий день с рыбозавода Лёху прогнали “по собственному желанию”. Директор у них был человек хороший, незлобивый, но коммунизмом уже на всю жизнь пуганый. Вот он и уговорил Лёху “от греха подальше” его заводскую территорию покинуть. Лёхе-то что? Он человек бывалый, с понятием. Пошел навстречу. А тут еще кума из суда вычистили. Нет, нее за приговоры несправедливые. Учиться его посылали в Саратов на курсы повышения. У него же только десятилетка и пост свой он занимал, как партийный выдвиженец. Но кум в амбицию: - Не хочу и всё! Что я: оголец малой на пятом десятке с сопляками за парту садиться? Не понял кум значения момента или уже нюх потерял. Ну его и по манде мешалкой. Евдокия по этому поводу деверю в Москву отписала: «Жорка был у нас судья. А теперь он не судья, а ето плотник на базаре.» Лёха с кумом теперь на пару у базара ящики торговкам сколачивали. Вместях, на тех же ящиках, магарыч дуванили. В тесном обещании кум Лёхе мозги немного вправил. Лёха притих. Но ненадолго. До первой же гульбы с обильной выпивкой. Наладилась, в общем, жизнь, только жениться Лёха так и не надумал, хотя и было из кого выбирать. Девки, да бабы попроворней, расхватав на шарап, вернувшихся орденоносцев, уже никем не брезговали: ни тыловыми служащими, ни безногими, ни долбанутенькими, что от контузий головами трясли. Мало цельных мужиков с войны воротилось. Но тех, что вовсе сгинули, не в пример, больше было. После с войны вернувшихся фронтовиков пришли те, кто у фашиста в плену по концлагерям мыкался. Но не сразу. Они еще после Победы годика полтора-два шахты в Донбассе восстанавливали, (фильтрация называлась - тоже не лучше гитлеровских лагерей в Руре) пока не отпустили их, болезных, совсем. Потом и полицаи немецкие в Сибири свой законный срок отсидели, только тех уже немного осталось. И даже когда Хрущевым реабилитированные строители коммунизма ко гнездам своим привлаклись, оказалось, что баб в городе несравненно больше мужиков... И самый завалящий за Божий дар стал. А вот Лёха, даже при таком изобилии женского пола, не хотел жениться и всё тут, сколько бы мать ему об этом ни талдычила. С Шуркиными дочками возился, когда тверезый был, игрушки им мастерил. Тут он весь в отца пошел - мастер чурочный. Иногда пропадал, бедовый, по паре дней у каких-то шалашовок, но всё более лома сидел пилил, строгал, слесарил по хозяйству. Свой дом много работы требует, а Шурка всё лето в тонях рыбцу на лёд перекладывает. Смутных состояний в державе долго быть не может. Все всегда устаканивается. И послесъездовская непонятка рассосалась. Сталина ругать стало почетным, даж

Смутных состояний в державе долго быть не может. Все всегда устаканивается. И послесъездовская непонятка рассосалась. Сталина ругать стало почетным, даже с трибун, а об остальном по прежнему: ни-ни!.. Советскую всласть не трож! Она к Сталину и его палачам никакого касательства не имеет. Она при любом царе хорошая, только извращенная. Леху же, по трезвости тихого и молчаливого, на праздниках, после первого стакана, будто черт какой изнутри раздирал, особливо если за столом оказывался человек образованный и с понятием: - Попки все они, - кричал, захлебываясь слюной, на возражения, - попки! А каков поп, таков и приход. Что, Хрущь, как Усатого обосрал, да на Берию свой висяк скинул, так и сам чистенький теперь, что ли? Где он раньше сам был?.. Тот-то. Такой же как и все! Только Рябой откинулся, как они, все вдруг, сразу целками позаделывались после седьмого аборта. Шурка сволок Лёху в подпол и замкнул там от греха подальше. Добро бы еще в дому такой кавардак приключился. А то ведь на веранде открытой, для всякого уха доступной. А как Жорку из судей скинули, некому за братана заступиться стало. Там Лёха, доматерившись в полную силу, и заснул с устатку. Потом, проспавшись, стал у матери проситься: - Мам! Выпусти ты меня. А то этот вертухай запер тут меня, как подследственного. Ну что я такого сделал, чтобы меня брат родной в БУР сажал? А? Евдокия выпустила его, плача: - Что мне с вами ворогами делать. Растила я вас, растила. Питала, питала. А вы мне под старость спокою не даете. - Не буду я больше, мам. - божился Алексей, - Бля буду! Так и повелось с тех пор у Бутаевых. Как какой праздник случается, зовет ближняя школа Шурку, как заслуженного фронтовика, перед учащимися медалями погреметь. А потом дома, сняв парадный пиджак, волохал он Лёху в подпол, откуда с улицы не слыхать, как братан советскую власть материт. И вошло это в их жизнь, как по расписанию. Без пропусков красных чисел календаря. Что при Хрущеве, что при Брежневе, что при Андропове, что при Черненке... Помер Лёха осенью восемьдесят пятого, в аккурат, как в городе с алкоголем бороться начали очередями. Схоронил его Шурка рядом с отцом и матерью на песчаном бугорочке под рябиновыми гроздьями. Потом не раз приходил в неурочное время, плакал, с холмика проросшую верблюжью колючку обирая: - Пришли времена, братан Лёха, что всякий-який с желтым языком, что у советской власти под хвостом всю жизнь вылизывал и от удовольствия чавкал, теперь кусает её за что ни попадя, а ты помер. Ой, как не вовремя! Ой, как не вовремя. Москва 1995 г.

Баааа.... Зачитаться! ;) Борисов... Издавались? Ну признайтесь! :) Моет мне тоже выложиться? :) Мертвый мир Дьявольская сила захватила власть Нету человека, есть уродство, мразь. Каждый славы хочет, каждый хочет смерть, Ощутить на пальцах крови липкий след. И услышать крики и вкусить родства С силой неизвестной, с силой колдовства. И устроить праздник – «Праздник на крови», И вкусить услады власти и борьбы. Нет теперь границы, некому сказать, Что предел мечтаний надо усмирять. Каждый в этом мире - лишь душа и корм, Для другого мира, мира за умом, За стеной, за силой, непосильной нам И на время скрытом жаждущим умам. Но не чтят законов тысячные рты, Есть и в мире скрытом жаждущие Тьмы. Бог давать не должен, знай же это всяк, Но просящий может обратить свой взгляд. И кричи, срывая, горло, голос свой: «Бог, Аллах, Всевышний!» Не услышит он.

да... это все опубликованные в 90-х вещи. На забавных рассказках лауреатом Тенёты стал в 98-м.

Цитата из #26да... это все опубликованные в 90-х вещи. На забавных рассказках лауреатом Тенёты стал в 98-м. ЗачОтно! Борисов... нет слов... И все время молчали? Как вы могли! Есчё!!!! :)

Цитата из #2КОНЬЮНКТУРА. Помнишь, при Мишке Меченом, первый телемост с Америкой был? Так вот там одна халда на вопрос: как в СССР с сексом?, взяла да и ляпнула, что в Советском Союзе секса нет. Если она про свою персональную горькую долю - Бог с ней, но зачем же на всю страну клепать. У нас в общаге, даже туркменка Гуля, что три года с портретом Сен-Жюста над кроватью спала, на четвертом курсе, на картошке, с девственностью расставшись, пошла в такие тяжкие, что славянский контингент только хлебальники разинул от такого неприкрытого разврата. А еще говорят, что Восток - дело тонкое. Хотя общага у нас не блядобокс какого-нибудь педучилища, а самого что ни на есть имени Ленина. Так вот, сразу после этого телемоста вваливается как-то к нам в общагу Миша Пермяков. Очень большой человек. Большой не по социальному статусу. А по размерам. Законное желание у мужика: попеть захотелось на аудиторию. Пришел и сказал... А он никогда не приходил, чтобы попеть, двух бутылок перед тем не опорожнив. Приходит он к нам в час ночи и стучится, как порядочный. Мы, естественно не открываем - спать хочется. Поутру идти учиться на учителя надо. А он опять стучится. Мы опять не открываем. А Миша - он вежливый человек был. Он всегда два раза стучался, а потом нажимал ногой на дверь и выдавливал ее вместе с двумя замками. Не бил, а именно выдавливал. Не торопясь. Очень культурный был человек, очень вежливый. Москва - чего ты хочешь? Вваливается он к нам в комнату с гитарой, вслед за дверью, и говорит: - Мужики, а я выпить принес! И стоит возле поверженной двери с гитарой, как солдат в Трептовом парке, лыбится так по доброму - грех такого обижать. За что мы его уважали: он никогда не приходил к нам в общагу пустой. Не то, что другие московские Гоши. Вот он пришел и говорит: - Мужики. А я выпить принес! Мы, натурально, кто с радостью, кто с тоской, вылазим из-под одеял, а Миша поднимает свитер и вытаскивает два «огнетушителя» бормоты, припевая при этом весьма мелодично: «...мы сегодня там, где дают «Агдам»...” Леха спросонья глаза трет и ворчит с растяжечькой: - Миш, и это все?.. Хули тогда будил? - Ну, почему?.. Обижаете. - удовлетворенно Миша растягивает рожу и достает из-за спины ещё две бутылки водки белой. Держит их в руках как “коктейль Молотова”, смотрит заинтересованно на зевающую Лехину пасть, и добавляет с вежливостью Дона Карлеоне: - Ребята, а я стучал. Я, правда, стучал... Но вы спали... А я выпить принес. Правда, закуски нет. - сокрушается. Мишка очень душевный человек. Никогда просто так не приходит, но и выпить может не меряно. Пьем мы его бухалово и песенки хором поем. На это Мишка большой мастер - лады перебирать. Мишка любого человека завсегда уважить может. Ну, и пизды дать, если не уважается... Выпили мы почти все, накурили в комнате, и решили, что в самый раз нам проветриться не вредно будет. Вывалились в коридор. Оттуда на лестничную площадку перебрались, покинув в коридоре блюющего Щеглова; окошко открыли, пару песен еще сбацали. Потом Мишка соляком как затянет во всю свою певучую глотку. (А она у него такая, что запросто деньги ей зарабатывать может, но об этом в другой раз). Затянул так душевно, слезу из нас вышибая: Там где клен стоит... Над Москвой-рекой... Говорили мы... И оборвал внезапно. А сам такой серьезный. Я бы даже сказал - торжественный. - Мужики, - говорит, - вы знаете... Такая проза жизни - бабу хочется! Тут у нас хлебальники и отвисли. За два года нашего знакомства Мишка никакой прыти по женскому полу не проявлял, хотя на такого здорового мужика многие наши девки пялились, а херсонская бульдожка, так та вообще сохла в открытую, не стесняясь никого, что ростом ему по пуп. А среди ребят определенное мнение давно оформилось, что Миша не ёбарь, а бухарь. Идейный. Особливо на этой версии настаивал девственник Щеглов, коего даже самая завалящая баба за мужика не держала. Удивиться-то мы удивились, но ответили ему со всей серьезностью морды: - Понятное дело, Миш. Кому не хочется. Очень даже мущинское дело: хочется и хочется... Хотеть - оно не вредно. Жить вредно - от этого умирают, в хотеть... - Даааа....- поддакивает Леха, зевая, - Сейчас все дружно хором похочем, трахнем остатние полбутылки и... спать! Мишка набычился так сурово, внутрь себя, глаза закатил и тон понизил: - Неее, мужики, вы меня не так поняли. Так хочется, что за ушами пищит. Я вот сейчас бы бабу просто бы порвал как фуфайку. И свои грабарки нам протягивает на обозрение: каждая ладонь с боксерскую перчатку. И показывает этими ручищами, как рвал бы - точно как фуфайку. Мы с Лехой переглянулись и опять возражаем, вполне уважая его законное желание, но однако же рассудительно: - Время, Миш, полтретьего ночи. - и циферблат ему в нос тычем для убедительности, - Ты ж понимаешь... - Но здесь же общага! - взревел центнер неутоленного мяса, опять же в раздумье нас введя. Раньше он к нам с такими просьбами не обращался. Другие москвичи постоянно, а Миша нет. - Оно, Миш, понятно, что общага, однако ж не публичный дом. Такая тонкость есть в студенческой жизни, что обоюдное согласие требуется по определению, хотя бы формальное. А на него время надо и подогрев соответствующий. - развожу я руками. Леха рядом длинным рылом своим кивает, соглашается. - А вот... - начал было Миша, но Леха был на стреме: - А вот этого как раз не надо. - Миш, - поясняю ему, как недоумку какому, - понимаешь, даже в общаге... Даже на гуманитарных факультетах... В полтретьего ночи - очень тяжело. Тем более без пузыря. Да и с пузырем в полтретьего погнать могут. Не полночь же. Учиться народ. Делу время - сексу час. - Даааа.... - поник Миша задумчиво, но как встрепенется, - А пузыря у нас не осталось? - Нет, Миша, - жестоко констатирует Леха, - Пузыря не осталось. - Всего полбанки. - поддакиваю я Лёхе. - С полбанки соблазнять не прилично. - соглашается Миша. У нас и от сердца отлегло. - Что поделать, - хлопает его Леха по плечу, - такая нынче конъюнктура сложилась. Тут меня как током дернуло, но Леха сказать не дает, Мишку по плечу мацает и утешает скупо: - Завтра, Миша, оттянемся в полный рост. Любая твоя будет, но завтра. - Мужики, - Миша подпустил в голосе легкую слезу, - очень прошу... Очень хочется. Ну, если поскрести по сусекам? Не может быть, чтобы в общаге завалящих-проходных не было. - Проходные заняты уже. - резонно Леха замечает, а я в смутном беспокойстве за оставшуюся возможность поспать сегодня, задумчиво так, на них не глядя, говорю: - Вот если только... Но не успел я закончить фразы, как Леха замахал на меня руками: - Ты чё? - и крутит у виска пальцем. - Ну, если человек так хочет. - напираю я на Леху, - порвать грозиться... - Вадь, опомнись! - Леха посмотрел на меня как на олигофрена с практики, - Не надо... - Надо, мужики, надо! - схватил нас за шкирманы просветлевший Миша, - Ведите, гады, немедленно. Не то я вас порву! Что тут остается делать - ведь порвет же. Силы хватит. - Ну, пошли, Миш. - говорим, - только потом, чур... - Да что там потом: порву как фуфайку! - ревет Миша и выталкивает нас в коридор. Переступив через спящего Щеглова, ведем Мишу на седьмой этаж. Подводим к комнате и инструктируем: - Вперед. Тут Миша малость сробел. Он видать нас абстрактно просил, а мы его конкретно привели. Топчется слонопотамом на пороге, мнется и спрашивает: - А как в общем-то? - Ну, как - как? Каком кверху. Дверь открыта. Заходишь, ложишься и всё. - И всё? - не верит Миша, - А ничего не будет? - Миш, ты чё: издеваешься над нами на ночь глядя? Ничего не будет. Всё нормально. Ложишься на кровать напротив двери и вся любовь. - А она меня не прогонит? - Миша, спьяну, как бы подвох почуял, вот и гонит пургу. Мы только руками развели: - Если она тебя прогонит, то ты будешь первым на нашей памяти за все три года, что мы ее знаем. Мишка репу почесал, гитару на спину передвинул, взялся за дверную ручку и опять к нам дернулся: - А что говорить-то! - А вот говорить как раз ничего не надо. Делай свое дело и все тип-топ будет. Сам же грозился порвать, как фуфайку. Вот и рви. Миша ещё раз посмотрел на нас с подозрением, но пошел. Стоим мы возле двери, Мишу ждем, думаем: погонит она его или нет? Самим интересно: хоть об заклад бейся. Минут пятнадцать прошло - тишина. Никого из номера не выставляют. Ну, думаем: если за четверть часа Мишку не вытурили, значит он или кровать попутал, на пустую лег и задрых... Или одно из двух. Спустились к себе на этаж. Спать ложимся довольные. Всё нормально, господа офицеры, хоть эту ночь отоспимся без мишкиных песен. Поет мужик, конечно, классно. Но в таких количествах и Владимир Семенович Высоцкий живьем бы обрыдл. Утра настает. Утра такая... солнечная. В школу, естественно, не пошли - поздно. Да и какой там колледж может быть вообще, когда трубы горят и башка от «Агдама» трещит. Бабы наши, общажные, как всегда не бросили, опохмелили. Саньку Щеглова, как самого молодого, за пузырем загнали. Он мухой принес - сам страдает. Оттянулись мы, хоть и не в полный рост, но в себя пришли и чайком балуемся, как порядочные. У нас на седьмом этаже блат-хата была у девчонок, вроде кают-компании для ограниченного контингента. Там все наши тусовались: пять мужиков, пять девушек и Санька Щеглов. Девки с нами солидарные были и вместе с нами лекции прогуливали. Двенадцать пробило, точнее прокукукало на аськиных ходиках. Тут Аська и спрашивает: - А где Миша-то! Ночью его слыхать было. Вот бы сейчас попел... - и глаза мечтательно к люстре завела. А мы отвечаем уклончиво: - Да так...- говорим, - Вчера по девочкам пошел попеться-поиграться. В час мы про Мишу забыли. Не по злобе. А по привычке. Залетел москвич в общагу, погулеванил и ушел. В первый раз что ли? Ну, ушел и ушел, наших от этого не убыло. И вдруг... Я уже говорил, что Миша никогда по двери не бил, всегда легонечко нажимал... ногой. Дверь, натурально, вместе с лудкой, отвалилась. Другому давно бы за такие шутки чухальник начистили. Не посмотрели бы, что большой. А вот ему как-то прощалось... Так вот, отлетает дверь вместе с косяком, а проеме стоит Миша в позе оранг-утана. Стоит таким манером, гомо сапиенс изображает и исподлобья рассеянным взором нас всех обводит. А взгляд мутный, рожа зеленая абсолютно (как у кваквы), вооот такие мешки под глазами, и оранжевыми белками по всей компании гуляет. Молча, что характерно. Мы все к нему поворачиваемся напряженно. Девки его сразу окликать ласково: - Миш, ты чего? А? Миш, иди к нам... А Миша молчит. Только глазами всех буравит. Потом нас с Лехой из всей компании вычленил и уставился как бык на матадоров... Неее, скорее как неведома зверушка с НЛО: глаза оранжевые, сам зеленый, волос сваляный, всклоченный... Мы с Лехой, боками поведя, ласково ему так залебезили: - Миш, что случилось? Собственно... Как все?.. Нормально было? Он на нас смотрел, смотрел, а потом как рыкнет: - Звериии!!! Я вас что просил? А вы мне что дали! Я ж, как Стаханов, месячную норму сегодня выдал!.. Нет, вы ничего не понимаете... Бабы, видя такое осложнение, хоть ни во что не врубаются, сориентировались правильно: Мишку под руки подхватили, к столу подвели-усадили. Я ему подхалимски полстакана оставшиеся налил. Он выпил, кадыком булькая. Как воду. И опять на нас с Лехой через стол дурным глазом буравить. - Нет, вы ничего не понимаете. Я сегодня утром пописать пошел и конец не чувствую. Я его на палец намотал, а он не мой... он гуттаперчевый! Пошел, понимаешь... А он у меня вокруг пальца... Ну не бывало никогда такого в жизни. Служил - не бывало. Он вот так закрутился.... Все, думаю, Мишка, вот и конец тебе пришел! Отпустил его, а он висит пожухшим шариком и не раскручивается в обратку. И даже не писает. Тут я и думаю: вот Мишка дурак, хотел порвать как фуфайку - вот и порвал. Вот и смотри теперь на него всю оставшуюся жизнь... Девки Щегла опять за водкой послали, видя как человек убивается. Щегол, хоть и придурковатый, однако быстро смекнул, что в данный момент лучше всего от Мишки подальше быть - слинял шустро. - Звери вы, больше никто! - гремел уже Миша на обычных регистрах, - Месячную норму за одну ночь! Двенадцать палок! Я ж никогда такого не выдавал. Ну. Четыре... Ну, пять... Но двенадцать!!! Нет, вы ничего не понимаете: последние четыре я спал. Я просыпался, когда уже всё... Процесса не помню и не чувствую. Я в забытьи униженно просил: «не надо», «за что?», «не надо»... а все продолжалось... это ЖЕСТОКОЕ ЖЕНСКОЕ ИЗНАСИЛОВАНИЕ! Звери вы, сволочи. Я вас что просил? А вы меня куда бросили?! Тут Леха, вздохнув, из заначки чекушку вынул, и мы всю ее ему одному скормили, потому как Щеглова не видать, а сами перед мужиком действительно вокруг виноватые. Мишка стакан сглотнул махом и, даже сивуху с легких не стравливая, продолжает, но уже вполне добродушно: - Вы мне хоть скажите, что это за баба и как ее зовут? - Баба, как баба, - отвечаем, - родом с Курильских островов, зовут ее Наташа, а по общаге у нее кличка “Конъюнктура”. Тут на нее охотников давно нет. Даже негр из Танзании, по имени Шаури, прячется от нее в женском туалете, потому как в мужском она его уже находила... Вчера с дискотеки, при ее появлении, удирал, крича: «Сейчас, только кассету вручную перемотаю!». И в женский туалет. Вон, Аська не даст соврать. - Ну, уж если негр из Танзании... - потеплел Мишка душой. Тут и Щегол с пузырями нарисовался. Веселей стало. Да и за мишкину мущинскую доблесть наши бабы стоя, по-гусарски, пили. Общага... Московская общага. Так много в этом звуке... А тут эта халда вякает, что в Советском союзе секса не было. Видать в общаге не жила. Сильная весчЪ!

Цитата из #27ЗачОтно! Борисов... нет слов... И все время молчали? Как вы могли! Есчё!!!! :) Ну исчо, так исчо.... ПОД УЩЕРБНОЙ ЛУНОЙ. Монолог. - А ну-ка посвети. Стакан куда-то запропастился. Ну, что ты будешь делать?.. Из шалаша, собранного из соломенных матов торчала лишь его задница, туго обтянутая когда-то праздничными габардиновыми брюками, а теперь настолько затрапезными, что и первоначальный цвет их не сразу определишь, тем более при луне. Хотя она тут в полнолуние такая, что и газету можно читать не напрягаясь. - Ну, свети-свети... Дай мне, - выхватил он из моих рук фонарик, - И хрен бы с ним, в манду его кобылью, вот только теперь пить из чего будем? А? Не знаешь?.. Вот и я не знаю. Не с горла ж? Мы все ж не алкаши какие... А вот!... - поднял он баночку от детского питания с крупной кубанской солью. - Вот с нее и начнем, а там, глядишь, и стакан объявиться. Дай сюда кулек целофеневый: на него ссыплем. А что ж баба твоя как именинница сидит. Бери, милая, нож, кроши помидоры, огурцы. Тут еще яйцо вареное было. Было... Уже слопали. Ну и на здоровье. Закусить всегда чем найдется на бахче. Вот ты, малец, пошустрей - сбегай принеси кавун, да получше выбери. Себе ж все - не на продажу. Что? Нахарчили. Вот и славненько. Пират, геть витседова! Ишь ты... повадился на стол лезть. Как облаять кого тебя нет, а вот как жрать тут он первый. Плохая собака. Давай, давай... первый дозу прими. Как звать меня? Анатолий Иванович. Сам здешний, с Тенгинки. По строительству работал. Плитку там бордюрную клал, каменщиком. Да вот полаялся с прорабом, так он меня и турнул с места. Вот теперь за деда бахчевного промышляю. Что? Спасибочки. И за ваше здоровье тож. С чего гоним? Да, миленький ты мой, если б я сам знал. Что принесли - то и пью. Дай понюхаю. Мабуть с алычи... Духмянистый. Теперь мне? А что я на кругу следующий? Тогда давай. За все хорошее. Кадык на небритой шее поршнем взметнулся тройку раз и остановился, стравливая ноздрями излишек сивушного духа. - Век бы такую пил и не закусывал. Хороша, стерва! Вам, в Москве, небось такую и не подносят. Все больше казенной водочкой пробавляетесь? А казенное... оно и есть казенное. Рази ж оно хорошим быть может? Вот и я говорю. С чего гонят? А Бог их ведает. Мне приносят, арбузы-дыни позабирают, а с дедом посидеть рядочком, поговорить ладочком. Хорошо хоть вы не отказываетесь. Ну как у вас там в Москве живется? Более-менее... Это плохо. Жить надо хорошо. Не предназначен человек для того, чтобы жить плохо. Однако живет. Вот меня возьми. Я - строитель. В станице профессия дефицитная. Но не сошелся с прорабом, а он у нас один - и куда пойдешь? В другой колхоз? Что говоришь? Колхоз не нужен? Эээээ, мил человек, еще как нужен. Где ж еще здесь спиздить? Ты, бабонька, когда я матюсь, закрой глаза, а то мне стыдно. А чё вы тут не по людски, в палатках живете? В станице места что ль мало? Поближе к работе. А кого роете? Меотов? Это кто ж такие? Ну ты сказал! Такие же кубанцы, только ископаемые... Вот голова! Ты, голова, не простаивай, не на работе. Наливай-наливай по грамулечке. Оно и на душу посветлеет. Виш как оно... Бахчевным дедом сижу тут пнем через сутки. И поговорить-то толком не с кем. Только и знают: "Толя, где тут кавуны поспелее?". Иногда, правда, кордон выставят из начальства. Тогда хорошо: натреплешься вволю. А теперь начальство арбузами-дынями затарилось под стреху и нету их. Милиция тож, только гоняет по трассе - бензин жжет. Нет бы с дедом посидеть - покараулить? Рази тогда вы у меня тут свои сидора набили? Ни в жизнь! Скучно мне тут одному. Да и один пить не умею. А если я к вам в лагерь приду - примете? Обещаете? Ну-ну.. Поглядим на ваши обещания. Куда это они пошли? За дынями? Так они, чудак-человек, совсем в другую сторону. Вон туда, к лесополосе. Там "колхозница" поспела в самый аккурат. Вкусная, душистая... Её ешь и ажник сок за шкирку льется. Вот такая дыня. Хотя вот я в Средней Азии, в армии, служил: вот там дыня так дыня на песочке произрастает... А у нас на черноземе тоже хороша, но не тот аромат. Нет того духу дынного. Я уже почитай годов сорок в этой очень даже средней Азии не был, а по сей час дух той гуляби помню... Сам то я тутошний, этой станицы рожак. Что? Расказачивание? Расказачивание было. Нас тогда в Ростовскую область сослали, а ростовских дончаков сюда. Ну, а как послабление вышло, так все обратно попеременялись. Потом уж и я родился. Здесь, в Тенгинской. На Лабе и вырос. Адыги? Нет - они смирные. С ними деды наши сто лет назад резались жутко. Видать тогда всех буйных и перерезали. Сидят себе за Лабой и к нам не суются, а мы к ним. А вообще они для нас свои - кубанцы. Это вот царь у нас армян населил в Германскую войну, когда их турки резали - вот это да. Было. Потом и остальная чечня всякая с гор к нам подалась, только все больше в города. Они - горцы - хлеборобить не любят. Они все если не бандиты, то торгаши. Хотя сейчас это одно и то же. Не знаю как у вас, а у нас точно. Да ну их в манду. Расскажите лучше, как у вас в Москве живется. Пират, геть витседова. не заработал сегодня. вы его, ребята, не кормите - закусывать нечем будет. Это что? Опять мне? Да сколько же его, в бутылке то? Вы что-то, ребята, питоки плохие. Крепкая? А на то и крепкая, что мужики ее крепкие потребляют. Вот у меня дед всю жизнь ее пил, через нее и помер... Кадык опять задвигался рамерянно и, после смачного выдоха, он добавил: - В восемьдесят девять лет. Ха-ха-ха... Вот как надо жить, ребята, хотя что это за жизнь на бахче... Аааа! Строитель я. Хороший строитель. А вот с прорабом не поладил и тут навроде Пиратки обитаюсь. Дед тыльной стороной ладони стряхнул набежавшую на небритую губу соплю и утер ее о штаны. - Что тут у вас с закусью? Давай, девочка, еще покроши, да хлебца подрежь. Ежели ты своему мужику так всегда закусывать давать будешь, то он от тебя к другой сбежит и правильно сделает. Не махай рукой, не махай... Если не закусил как следует, то и не выпил как полагается, а если не выпил, как полагается, то ты и не казак вовсе. Что казаки? Казаки есть - полна станица. А?.. Ты про тех, что в Усть-Лабинской ногайками баб от базара гоняют. Так этих у нас и не водится. Поначалу было кучковались. "Любо" орали. Потом, как своего человека в председатели колхоза пропихнули, так им и казачество более без надобности. Есть человек пять-восемь, что по праздникам газыри одевают, да и те более всего жен своих, по пьяне, ногайками гваздают. Это у них вроде как казачья удаль. А я так понимаю: ежели у тебя конь - то у тебя для коня и ногайка. А ежели у тебя коня нема, то и ногайка у тебя вроде бабьего напиздника на газырях. Если ты казак, то твое место в Чечне - басурмана воевать, а не свою бабу. Деды наши были казаки, мы еще туда-сюда сыны казачьи, а вы все уже херы собачьи. Что возрождают? Войско? А кому оно надо? Тем, кто в крае или в районе при власти трется, то да... Им возрождение надо. Они с него бакшиш имеют. А нам бакшиша не надо - нам лишь бы магарыч был. Ха-ха-ха... Я так мыслю: войско нужно тому, кто хочет анаральские эполеты носить, форцевать. А мне? На что оно надо? Был я в свое время в армии сержант-танкист. Буду урядник-казак. И что? Под пенсию опять под ружье становиться и перед этими генералами козырять. На хер мне это надо?! Бешмет одевать, черкеску шить - да только бабу свою насмешу. Мне бы внуков поднять, чтоб жили по людски, по христиански, чтоб хозяйство имели и безрукими не были. Дом-то я им сам поставлю. Хошь с турлука, хошь с кирпичу. Я ж строитель, каменщик... Это сейчас я дед бахчевный без берданки. Вот в мое детство у каждого деда на бахче берданка была с солью. Чтоб по вороватым жопам палить. Я помню, пацаном еще был, двое суток правую половинку в тазу с водой держал - больно было. А сейчас? Где берданка? Нет берданки... И несите с этого поля все что хотите. Какой же сторож без ружья? Что это? Вы что: совсем не пьете? А... казенная? И где ж вы ее взяли? С собой принесли? Ну спасибо вам, ребята. От всего сердца спасибо. Уважили деда. А моя всё? Туда ей и дорога. Тут у меня еще сальца шматок небольшой есть. Ты его, девонька, попластай, а то вон носом клюешь. Куда тебе клевать? Тебе еще мужика на себе до дому волочь, а ты клюешь. Пластай, пластай сальце. Свой кабанчик, прошлогоднишний. Ну, будем живы - не помрем. Выпьем, братцы, пока тут. На том свете не дадут. А чи дадут, так выпьем, братцы, там и тут. Хууууууу... Хорошее сальце? Этот кабан, зараза, ну прям как наш председатель колхоза тучный был. Председатель наш, когда еще председателем не был, когда еще казаковал... Одел черкеску с чужого плеча, а она у него на пузе не сходится, все газыри под мышками... Ха-ха-ха... Правда поначалу пацанву приструнили, чтоб не безобразничала, а то молодежь посейчас шибко шалить начала. Караулы у хат ставили, ежели кто от наказания в бега ударялся. И пороли, прилюдно, на майдане. А теперь только жен своих волтузят, когда лишнего не дадут выпить. Какие сейчас казаки... Что? Если границу казакам отдать? Ха-ха-ха... Да ты что? Сказывся? Что ж за граница такая будет? Никакого кордону тогда совсем не станет. Все что хошь тащи, только успевай отслюнивать... Границу должна держава держать, а нам от кого? От турка? так он далеко: за Грузией? Пущай его грузинцы держат. А к нам грузинцы, акромя как на базар и не лезут. Ну их в манду кобылью всех есаулов-атаманов. Была бы жизнь человеческая, тогда и атаманов не надо. Атаманы нужны за зипуном ходить. А время то ушло, ребятки, ушло. Вот и мое время уходит, а я до позапрошлогоднего года ни одного казака за всю жизнь в станице в форме не видал. И что: плохо жили? Нормально. Детей поднял, погулял-попил вволю, девок попортил пацаном еще... Все было. Работал много, а сейчас я не работаю? Это я только на это лето бахчу сторожу, а так я строитель - каменщик. Хошь какой дом тебе сложу. Вот одна жалость: печки класть не выучился, а то бы я сейчас на лимузине катался. Да кто ж знал, что на печки такой спрос пойдет. Знал бы где упасть... Главное детей поднял, а они своих поднимут ли, коли в колхозе зарплата тридцать-сорок тысяч... Это ж только на курево с водкой и то не хватит. Только с подворья и живем. А ты говоришь: колхоз не нужен... Чем бы я тогда свою корову кормил, если бы колхоз кукурузу не растил. Ты думаешь наш есаул-председатель не знает, что половину кукурузы мы по домам растащим? Знает. Для того и сеет её. Колхозному коровнику и половины за глаза на всю зиму этого силоса хватит. Живи и давай жить другим. Или плати нам так, чтобы мы все сами без ущерба покупали, или глаза прикрой, когда я с колхозного поля домой мешок несу. А казак ты или просто кубанец - все одно. Тридцать тысяч в зубы и иди с поля воруй. Вот и вся недолга. Ну ладно, ребятки, засиделся я с вами, пора и спать налаживаться. Пират, геть ко мне. На, на возьми хлебушка. Ишь, гляди как жует. Как кукла у Образцова. Я её по телику видел. Иди, иди ко мне - греть меня будешь. А вы, ребятки, туда, к лесополосе, идите. Там, у ветроупора, дыня очень хороша уродилась. Соком так и брызжет. Краснодарский край, станица Тенгинская, август 1995 г.

А я вот такое люблю)))Безумно, глубоко и не режет)...Автор сего дела публикуется под псевдонимом Plunger;););) "Nothing really matters to me..." F.Mercury Рожденный землей и дыханьем, ты к солнцу протягивал руки, учился открытому взгляду, учился быть солнцеподобным. Ты стал тишиною, чтоб слушать, ветвями, чтоб чувствовать ветер, и вечность учился молчанью у совести отцеубийцы. Ты - камень на жизни дороги, конец и начало для песни. И все, что ты понял, - забыто, ничто не имеет значенья... Привыкая ползти на карачках, даже в мыслях сутулюсь и горблюсь, отдаю за непрямоходячесть эту глупую вредную гордость. Пусть теряют уверенность плечи, позвоночник от гибкости сводит, - жить становится все-таки легче (при местами заплеванной морде). Я бы вычеркнул из недостатков эту гордость-гордыню, но всё же, иногда, чтобы бросить перчатку, мне не жалко пожертвовать кожей. ...Среди разрушенного дня Закатом Слова пронзительной звенят Сонатой. Среди осколков суеты И горя Я рву запретные мечты Под корень И трет любовь в мозгу моем Мозоли. Мне хорошо с тобой вдвоем До боли... Театр полумасок В толпе полулюдей. Картина полукрасок Виновных и судей. Служитель вдохновенья - Сторонник суеты. Мы все здесь, к сожаленью, Иуды и Христы. Но тонкости различий Стираются в веках. Мы все до неприличья Остались в дураках. Обманчивые краски, Исход был предрешён. Снимите свои маски, Спектакль завершён… Мы бездомные боги, чей вечный разрушен олимп... Мы холодную тьму отгоняем ударами сердца... Мы кричим в тишину и она возвращает наш крик... Мы бездомные боги и нам уже некуда деться...

ДАЙТЕ КАСКАДЕРУ ВОДКИ. Вообще это довольно типичный случай, когда съемка задерживается или мужики заранее водкой не запаслись на вечер. Вечерами в киноэкспедиции такая скукотища порой, что без шила ее не разогнать никак. Эписодий первый Во владимирской гостинице, в восемьдесят девятом году, когда во время Перестройки кооперативное кино в фаворе было, группа «Семья вурдалака» заразвлекалась по пьяне так, что красавца Игоря Шавлака - из тех, что лицом работают - пихнули прямо на окно в номере, и он своим бесподобным фейсом пробил оба стекла на улицу. Зимой! Тут все замерли и протрезвели. Ведь сейчас каааак вылезет, да каааак всем наваляет. На полном серьезе. Ему завтра в кадр крупным планом. А денежки-то кредитные, с “Элекс-банка.” Но вынимает Игорек из окошек свою голливудскую морду, а на ней ни царапинки. И так бывает, но не всегда. Эписодий второй. Группа каскадеров Миши Кантемирова поехала как-то в Среднюю Азию. С лошадок попадать. В басмачей проиграться. Денежная для них картинка была. Падений много. А оплата по дублям. Так вот я к чему: съемка закончилась, до города далече, а магазин скоро закроется. Тут вся «банда», как была, в игровых костюмах, не сдавая пиротехнику оружие, на собственных конях, с гиканьем понеслась в ближайший кишлак. Не успели и пару дувалов проскочить, как выскочил какой-то дед и, протягивая узловатый палец вглубь населенного пункта, крикнул на фарси: - Сельсовет там! Секешь? Дело-то было при Брежневе еще. Самый разгул застоя исторического материализма. Мужики, не останавливаясь, понеслись в указанном направлении, хоть и по-фарси не разумела. Магазин, по обычаю, всегда напротив сельсовета располагается. Влезли, спешившись, в сельпо. А два магазинных сидельца при виде добрых молодцев сразу руки за голову и лицом к стенке. Миша на них удивленно вытаращился: - Эй... люди, я только две бутылки водки купить хочу А сам того не заметил, что для того, чтобы достать заветный червонец, который он, боясь потерять на съемках, засунул в деревянную кобуру маузера, вытащил из нее этот самый маузер... Продавцы и повели себя, как образцовые выпускники школы Сундакова. Эписодий третий. Это еще что? Вот снимали “Ворота в небо” в Литве, под Вильнюсом. Где-то в конце семидесятых. Так там, в аналогичной ситуации, каскадеры в эсэсовской форме, на игровом броневике, со всеми знаками различия и шифрами, автоматами и губной гармошкой ввалились в Вильнюс и понеслись по проспекту Ленина до ближайшего магазина. С музыкой и опять-таки за водкой. Так часть литовцев, что постарше, решили, что “наши в городе” и стояли на тротуарах навытяжку, выбросив руки в нацистском приветствии. Ровно через сутки вышло постановление Верховного Совета Литовской ССР о том, что московская киногруппа должна покинуть территорию республики в 24 часа. И покинула. Эписодий четвертый. Как-то Богородского пригласили с его гайдуками в зимней речке покупаться. Там по сценарию на льду снаряд взрывался и конная упряжка с пушкой под воду шла. Ну, и каскадеры должны были вы ледяной крошке с полминутки перед камерой поплавать. После поставленной задачи, Богородский сказал: - Ящик водки. - Уже - заверил его директор картины. - Баня. - Само собой. - Двойной тариф по высшей ставке каждому. Здесь пошел торг. Тогда, в начале восьмидесятых, максимальная ставка за дубль была 135 рублей. А директор уперся и никак не хотел платить такие бешеные деньги. - Тогда сам в речку лезь. Сторговались на полной ставке плюс пятьдесят процентов репетиционных. Взорвались. В крошке ледяной поплавали и сразу в баню, чтобы простатит ненароком не привязался. Через два часа прибегает второй режиссер и говорит: - Ребята. Камеру заело. Придется повторить. Богородский смотрит соловыми глазами на полупустой ящик водки и соглашается, кивая на него: - Повторить... Все. Эписодий пятый. По поводу директорской жадности могу случай из собственной практики рассказать. Снимали “Юность Петра” на студии Горького. И в сцене взятия какой-то крепости необходимо было по сценарию оттолкнуть от стены штурмовую лестницу вместе с осаждавшими ее воинами. Сам понимаешь: падать навзничь с нескольких метров на асфальт, хоть с родного Новодевичьего монастыря, нам не хотелось. Пришлось выворачиваться. На то и существует постановщик трюков, чтобы человеческих жертв не было. Привязали мы с столетней липе верхушку лестницы авиационной резиной. Той, которой планеры запускают. И все окей! Нас сбрасывают, а мы как пауки в лестницу уцепились и висим в метре от земли, качаясь. И все хорошо бы было, если бы на площадку директора картины не принесло. Посмотрел он на наши страдания и говорит возмущенно: - За что же вам по высшей ставке плачу, если трюк этот безо всякой опасности для жизни? Тут я не выдержал и его выдающемуся носу со все дури смазал. Потом поднял его и контракт в окровавленный шнобель сунул - читай: “За технику безопасности каскадер отвечает сам” Эписодий шестой. Но больше всех отличился Валера Лисевич. Тот вообще крендель был очень занятный. В свои тридцать с небольшим он каким-то образом оказался на пенсии. Был он капитаном десанта и, если не врет, начальником охраны главкома - генерала армии Маргелова. И когда командующий ВДВ преставился, то всю охрану в отставку выперли. Дали ему пенсию в 150 рублей - по тем временам средняя зарплата. А у мужика здоровья, что грязи. Мастер спорта по четырем видам. Год поошивался он на гражданке, сделал еще нормативы двух мастеров: по санкам и еще там по чему-то, не помню. Делать нечего, а энергию куда-то девать надо. На “Мосфильм” он попал случайно, впрочем как и большинство студийцев. Затесало его каким-то ветром в массовку. И прижился он там постоянно. Во-первых: это дело ему самому интересно стало, а во-вторых: его рожа имела одну очень редкую особенность: что на него ни на день - всему соответствует. Стетсон на башке - парень из Техаса, стальной шлем - зверюга из СС, а уж в гражданском строгом костюме каждая нитка кричала, что это секретный агент. Вершиной его творческой карьеры, на моей памяти (за дальнейшее врать не буду) стала роль слуги Собакевича в многосерийных «Мертвых душах». Приклеили ему седые бакенбарды, напялили ливрею - и пожалуйста... Типичный прибарственный дворовой, из тех, что барином крутят как хотят. Так вот о его здоровье. Как-то раз, на съемках «Блистающего мира» в восемьдесят втором году часть группы тихо пила поздним вечером на втором этаже гостиницы “Звездочка”, в Ялте. Циркачи-каскадеры тогда всех развлекали. Фокусы-покусы... В это время местные парни стали грязно домогаться к нашим гримершам, которые мирно спали на первом этаже с открытой балконной дверью. Типично виктимное поведение. Народ, натурально, ссыпался вниз на истошные крики. Разборки пошли, базар... Стенка на стенку стоит и никто первым ударить не решается. Первым - это же ответственность взять на себя за все махалово. А пьяный Лисевич раздвигает нас и высовывает свой фейс. И немедленно кто-то из местных ему по этому фейсу, по самой носопырке, въезжает кулаком. Тут и понеслось по кочкам. Все лупят кто кого ни попадя. И махалово такое образовалось, что ни за что не понять: где московская киношная интеллигенция, а где ялтинская урла. А Лисевич сидит на копчике посреди самой драки и скучает. Мозги всегда побеждают силу - отогнали мы ялтинских хулиганов. И, с любопытством достойным лучшего применения, вопрошаем Валеру: чего же это он, твою мать... шестикратный мастер спорта, десантник... в кустах отсиживается, когда такой мордобой на площадке. А он в ответ только оторопело вопрошает удивленно: - Мужики... меня это что?.. По еблу стукнули? А? - Еще как. - говорим. Он мотает головой, как бык на бойне и сокрушается: - Ну, надо же... Первый раз в жизни. Умылись мы и стали опять развлекать друг дружку кто во что горазд. Спать уже абсолютно не хотелось после такой гимнастики ума и тела. А Валера все свою носопырку нянчит и о том, что она впервые в жизни с кулаком повстречалась расстраивается. Сидит себе на балконной ограде лицом в номер и раскачивается, что-то под нос мыча. Мы его долго не стебали, видя что человек и так сильно переживает. А он качался-качался, напевал-напевал, да как... Со второго этажа да на бетонную площадку. Все на балкон высыпали. Гримерша Маня Арманд, внучка Лукича, вопит истошно - Скорую, скорую! Валера лежит и не двигается. Все - думаю - отстрадался. За скорой несколько человек рванули, как будто одного не хватит. Тут Валера приподнимается с бетона, бок потирает и сокрушается: - А больно, мля! Это вот о его здоровье. Через год: какая фильма была уже не помню. Кино и немцы очередные. Про то, как наш разведчик, в одиночку, в очередной раз всю Вторую Мировую войну выиграл. Снимали в году этак восемьдесят... не то третьем, не то четвертом. Во! Как только Брежнев откинулся - в ту осень было. Там, по ходу пьесы, этот агент Коминтерна эсэсовцев на грузовике в Шпрее сплавляет. Германскую речку Шпрее изображала набережная Тараса Шевченко в Москве. Там одно звенышко чугунного ограждения сняли и через этот пролом машину в воду скидывали, а каскадеры в немецкой форме в этой воде плавали. Якобы спасаясь. Всего один кадр. Кадр-то один. А дублей... Ну, раз поплавали, переоделись в сухое, согрелись. Два поплавали... и водка кончилась. А действие разворачивается в самую что ни на есть золотую осень. Очень красиво. Только вода уже не август месяц. Каскадеры Валере и говорят: - Командир, сугрев требуется. Валера, ничтоже сумняшися, в заботах о личном составе поперся в гостиницу “Украина”. Магазины по позднему времени уже закрыты были. Да не в совковый ресторан его занесло, что со стороны Кутузовского проспекта, а в “Интурист”. Появление штурмбанфюрера в полном обмундировании вызвало среди интуристов нездоровый ажиотаж. Повторяю, события проистекали в самом начале восьмидесятых голов. А Валера, ни на кого не обращая внимания, спокойненько подошел к буфету, купил пузырь “кубанской”, и, не торопясь, направился к выходу. А там его уже поджидает милицейский капитан: - Пройдемте, гражданин хороший. Ну, пройдемте, так пройдемте. Валера за собой вины никакой не чувствовал, хотя чувство вины перед власть несущими у советского человека тогда шло сразу за чувством глубокого удовлетворения. Ввели его в местное отделение, каковое тогда при каждой, уважающей себя, гостинице имелось. Прошли к дежурке: что да что? - Да каскадеры мы. С «Мосфильма». Вот удостоверение. - Это не страшно. - примирительно сказал капитан, - только вот протокол я обязан составить. Огласка вышла. Сами понимаете. Подпишите и гуляйте дальше. - Да не гуляем мы - работаем. Выйди на набережную - там камера стоит. - Ладно, ладно. - согласился капитан, - Пойдем, протокол составим. - Пойдем. - пожал Валера эсэсовскими плечами. Прошли обшарпанным коридором вглубь отделения. Капитан дверь открывает и Валеру вперед себя пропускает. Тот входит и оказывается... в КПЗ. Реакция сработала моментально. Схватив капитана за голову, швырнул его Лисевич через себя в капезешку и дверь закрыл. На засов. Капитан ментовкий там, естественно, орать принялся, материться, стучать. Но Валера уже мимо дежурного летёхи стальными подковками по метлахской плитке цокает, к выходу направляясь. - Подписал? - летёха спрашивает. - Подписал. - отвечает Валера, огибая дежурку. - А орет там кто? - Кого в КПЗ посадили, тот и орет. - улыбнулся Лисевич и на выход со спокойной мордой. Потом, правда, разборки начались серьезные, до парткома киностудии и выше. Вопрос стоял об исключении Лисевича из партии за дискредитацию. Только вот чего? До сих пор никто вразумительно сказать не может. Но замяли. Обошлось. А все она - водка. Если бы ее тогда, как сейчас, на каждом углу круглые сутки продавали, то никаких таких баек и в природе бы не было.

Записки… Подвалы души Часть 1 Подвал. Мерзкое, отвратительное помещение, которое вмещало в себя трех бомжей, селившихся тут многие годы. В потолке горела на одном единственно проводке, усталая, подслеповатая лампочка. Все помещение сверху было в трубах газа, воды - горячей и холодной, сами же трубы были грязного, ржавого цвета, частенько с них капала вода, газ вырывался наружу и тогда приходилось на некоторое время эвакуироваться, курили в подвале частенько… Стены были изуродованы всем, что может придумать и нарисовать вам ваше воображение. Тепло привлекало их, и удобства, которые они создали здесь за многие годы. «Берлога!» - частенько они называли свое место жительства, вонючее, пропахшее отходом и отбросами, частенько навивающее поселенцам кошмары и бессонницу. Наверно, если бы вы попросили кого-нибудь другого описать все, что тут было, он бы помялся, но так ничего и не сказал, поскольку тут ничего больше и не было… - Я никогда ни кому ничего не сделал… - уродливый, грязный, весь в лохмотьях, отвратительный человек, прижимая руками, колени к груди и опустив голову, прижимался всем телом к стене, он еле-еле раскачивался взад и вперед и бормотал, бормотал… - Я никогда ни кому ничего не сделал… Я никогда ни кому ничего не сделал… Я хороший человек… - Да какой ты человек! – фыркнула из другого угла бородатая, сальная морда, она еле пошевелилась. – Псих, ты мешок… ! - Заткнись, Святой! – окликнули его где-то от стены. – Этот недоумок, все одно глуп, как пробка! Как он еще, с голоду не подох? Но я видел, как ночью он ходит, видно, на дело. - А если мокрое? Нам, что, Большой, под крышей спать надоело? – не унималась борода. - Не наше дело! Ты сколько здесь? Лет пять? Я больше, куда больше! От него нет проблем. - Тебе виднее. - Я никогда ни кому ничего не сделал… Я хороший человек… - бормотал безумец, совершенно ни на кого не обращая внимания. Удивительно, но в этом помещении совершенно не водились ни крысы, ни даже тараканы. Это было в высшей степени занимательно, так как лишь там, где существует грязь и уродство не в физическом, а в духовном смысле, там этим гадам только и жизнь, там они могут и плодиться и размножаться, и невозможно их ни коим образом извести, ни умом, ни химией, ни вещам подобным им, и лишь, если ты человек сильный волей и разумом и способный на крайние поступки, такие как отзывчивость и доброта, да вещах совершенно, только в исключительных случаях свойственных человеку, как помощь и способность принять ответственность, за совершенное, и ответственность эту возложить на себя и если та окажется действительно велика, принять сан, и уж тогда… а, впрочем, Бог его знает! Человек не способен познать все, ни каким образом, а пытающийся это сделать, совершенно глуп! Или совершенно умен, но при этом еще больше глуп, если считает, что он что-то познает. Каждый здесь имел кличку, особенный отзыв, по которому здесь называли всех, ни у кого не было имен, не было прошлого, настоящего и будущего. Самым странным из всех, о чем, впрочем, и говорила его кличка – Псих, лаконично и верно. Он вечно сидел и что-то бормотал, мертвый человек, совершенно мертвый… Естественно, он был не на голом полу, за такое большое количество времени, что он тут провел, он натаскал всякого помоешного барахла, тут были и грязные, истертые шкуры собак, заменяющих подстилку, и старый весь протертый и уже, собственно, вышедший из всякого, да же для бомжа, употребления матрац, весь в полоску, рядом валялись стеклянные бутылки, вперемешку с вонючей, просящей кашу обувью, за самим Психом, говаривали, была не большая дырка, может, вентиляция. На первый взгляд ему было около сорока, сорока пяти лет, за грязью на его лице большего и нельзя было разобрать. Его ночные похождения были загадкой для всех, куда и зачем он ходил ночью не знал никто. Говаривали, у него даже была своя история, которую он рассказывал еще в то время, когда еще окончательно не сошел с ума: «Еще мальчиком я верил во всякие небылицы, что, впрочем, было делом обыденным для моего возраста, - в это время он прикуривал, рассказывать он умел, а за такое дело можно было выпросить и выпить и закурить. «Собственное радио и телевизор» - подшучивал он. – так, вот… Но с каждым днем все больше хотелось стать волшебником, наколдовать себе с помощью волшебной палочки денег, жить в свое удовольствие, да еще всего стоко, чтоб не унести… Да, веселые были, счастливые времена хотелось много, а было так мало. Родители мои были людьми не бедными, частенько просили выбросить глупость из головы, а на Новый Год с завидной частостью повторяли, что никакого Деда Мороза нет, папа вкалывает на работе, как вол, а мама до умопомрачения перебирает бумаги в канцелярии. Одним словом, детство мое было не самым детским, мечты и грезы были разрушены, но я все одно продолжал верить в свою «волшебную» силу. Детство прошло, я пошел в пятый класс, мама все еще беспокоилась о моем воображении, настойчиво говорила мне, что даже с помощью той палки, которую я выточил на улице из ветки, я не напишу словарный диктант на пять, если не буду учиться. Да. Она еще много чего говорила, но я много на нее злился, раздражался от ее слов всякий раз, как она затрагивала тему моего могущества и силы, в такие моменты я хотел ее убить… Дети в школе надомной смеялись, я был не такой, как все, часто слышал вдогонку: «Где же твоя шляпа? Какой, же ты могущественный волшебник без шляпы? Да шляпа ты и есть!!!», - и хохот, безудержный, детский издевательский хохот, который пронизывал меня в самое сердце и заставлял их ненавидеть!!! Всех!!! И это было не самое неприятное, это было только начало… - его глаза закатывались в этот момент, он был уже не здесь, он был там, в прошлом. – После пяти уроков такого издевательства я шел домой, падал на кровать и долгое время даже не мог встать. Я думал, думал о том, что бы было, если я был бы волшебник? Уж тогда, непременно они у меня поплатились! Я не пожалел бы никого! Все бы плясали под мою дудку, я бы ел мороженое, а они бы подносили к моим ногам фрукты, как это показывают по телевизору, у шахов и эмиров. Особенно задиристых пацанов я бы заставил вспороть себе ножом живот, заколдовал, чтобы они не умерли, и пусть бы они доставали рукой свои собственные внутренности, я бы посмотрел, как бы им было больно! Как бы они кричали… Девчонок… собственно, уже тогда я знал, для чего они нужны в мире, и сомнения на их счет не было. – он улыбался, глаза его были закрыты, он ликовал. – А вот задиры… Да, я много чего напридумывал. Я жарил бы их на огне, как в свое время сжигали ведьм, проткнул бы их тело мечем, резал бы их ножом, а куски их тела скармливал им же… но это было не так удачно, как доставать внутренности и это оставалось на запасной план. Меня частенько били ни за что, хватали, скопом, подкидывали воздух и отходили в сторону, мальчишки ликовали, девчонки откровенно смеялись, я был изгоем, «мальчиком для битья», «ублюдком», как они называли меня, и моя злоба с каждым днем все росла и плодилась, размножаясь, как вредные микробы. Каждый день моей жизни казался для меня все более мучительным, все более тяжелым, он как огромное, тяжелое небо обрушивался на мои маленькие плечи и давил, давил… Все это я держал в себе и не рассказывал ни кому и никогда. Хотя нет, я частенько вел свой дневник, который всегда и везде таскал с собой и никогда с ним не расставался, он стал маленькой частичкой меня неотделимой и вросшейся в меня уже навсегда, пустившей огромные, толстые и глубокие корни. – он вздохнул, сигарета кончилась и благодарные слушатели протянули еще одну. – Мать часто видела мои записи, но к ним не прикасалась, и хорошо. В бога я уже не верил, слишком казалось мне это странным, если нет Деда Мороза, значит, нет и Бога. Как-то сидя на скамейке на первом этаже своей школы, один, ко мне подсела довольно красивая девчонка и завела разговор. Она была новенькая, звали - Света, ее оказывается определили в наш класс, учитель проходя мимо, уговорил ее со мной познакомиться. Я ей понравилось, что я говорю честно и открыто… она уговорила меня пойти домой вместе после уроков, оказалось она живет рядом со мной, через дорогу. Прозвенел звонок и мы пошли в класс. Уже на второй перемене она престала смотреть в мою сторону и видно, да же думать обо мне, общество испортило ее окончательно и она также весело смеялась, как и все, когда меня избывали одноклассники, а я ни как им не отвечал, я понимал, что в этом не мало виноват и я сам. Естественно после уроков я и не стал ее ждать, в этом не было смысла, она шла впереди и переговаривалась с нашим главным «бригадиром» (а надо сказать это было именно в то время, когда «Бригаду» не смотреть считалось наивысшим позором) и так весело они смеялись… - он плакал и никто не считал это зазорным, никто. – Я долго ждал первого автобуса на остановке, а точнее за ней, видеть их я не мог, ее счастье и сгубило меня. Еще около часа я ждал второй автобус, и сев в него поехал домой. Мама, волнуясь, впустила меня и спросила, что случилось, сказав, что упустил первый автобус и поэтому ждал второй, я поел и ушел в свою комнату. Там я решил, - его голос тал серьезным, жестким, он открыл глаза и устремил взгляд вдаль. – что надо себя тренировать. Я стал по долгу продумывать ситуации, в которых я мог бы оказаться и что должен был в таком случае делать. Ночами я перестал спать, думал, анализировал, но своей цели достиг. В классе все резко изменили ко мне отношение, и да же Света все чаще стала засматриваться на меня. Я больше не позволял ко мне прикасаться, на удар отвечал ударом, на грубость, грубостью, но со своей неразговорчивостью так справиться и не мог, когда я разговаривал со Светой (а это теперь случалось довольно часто), сильно краснел и не мог сказать ни слова, и она часто надомной шутила: «Влюбился что ли в меня?» - ответить я ничего не мог, ко всему прочему еще больше краснел, и она заливисто смеялась. Тогда я ужесточил свои занятия, я долго стоял перед зеркалом и кривлялся, смотрел сам себе в глаза, оттачивал свои движения. Читал юмористические книги, но они мне, как я не старался, не помогали, а плагиат не звучал смешно, да и вообще все, что я говорил. Между книжных полок в одном из магазинов я нашел не совсем обычную книгу, с совершенно пустыми страницами и пестрой всю в кляксах обложке, на кассе мне сказали, что бы в следующий раз я свои книги оставлял в камере хранения, а не тащил в магазин, выслушав меня, кассирша сказала, что такой книжки у них и быть не могло, особенно (и тут она открыла первую страницу) с таким названием, и она прочла в слух: «Быть особенным», - хотя я готов был поклясться, что там ничего не было. Книгу мне вернули и попросили уйти, если я больше ничего не хочу купить, но я уже и сам ничего не хотел, кинув книгу в портфель, я кинулся домой. Ничего подобного я никогда не читал. Прикинувшись больным, я весь день пролежал в кровати, со всей внимательностью читая этот фолиант. Каждая следующая строчка была интереснее предыдущей, а другой абзац глубже затягивал мое внимание. Там говорилось о всем! О всем, что меня интересовало. С каждым днем я все более погружался в себя, многое стал понимать, что еще было не свойственно моему возрасту. Книга выдвигала решения на многие вопросы, иногда я слышал, как она говорила со мной, шептала… Книга хотела мне помочь, и я это понимал. Но, долгое время считал, что убийство – это не самый лучший выход. Но с каждой строчкой, я разубеждался в это все больше. - «Зачем человеку мечтать? Жить? Любить? Стремиться? Они лишь рабы, которые поклоняются своему Богу! Пресмыкаются перед ним, лижут его пятки, а он им ничего не дает, только отнимают, но ТЫ… ты понимаешь, истинный смысл вещей, ТЫ прочел всю книгу, а знающий, ведающий, должен быть самым сильным, должен иметь рабов, телохранителей, которые должны охранять его знания. ТЫ должен судить и наказывать или одаривать благостями. ТЫ и кто другой больше не имеет право на это. ТЫ сила, с которой все должны считаться. Решай все свои дела только болью и смертью, меньше говори, предупреждай, но больше делай, держи свое слово и никогда от него не отказывайся. ТЫ - ДРУГОЙ!» Так заканчивалась книга. Прошло время. Я стал более раздражителен, властен, самоуверен, все со мной считались. Свои методы убеждения, я ужесточил, считая, что нужно меньше размениваться по мелочам. У меня до сих пор не было друзей, были сподвижники, но друзей не было. С родителями я стал общаться резко, грубо, часто получал по шее. Как-то раз меня решил подразнить «Бригадир», это было так шокирующе по началу, давно у меня спрашивали шапки и не просили палочку. С начала меня это стало раздражать, и я от него отмахивался, как от назойливой мухи, после мои глаза налились кровью, а тот все ни как не мог остановиться, все безудержно хохотал, последнее, что я осознанно видел это полные от ужаса Светины глаза, когда я со всей своей силой вогнал ручку в сердце «Бригадира», кровь, его сдавленный крик, всего этого я уже не слышал. «За все надо платить. А ты все же человек». – своевольно крутилось у меня в голове. Я мчался домой, но там меня ужа ждали родители и милиция. Я убил его. Меня забрали, психиатры установили, что психически больной, а на я зыке у меня была тогда только одна фраза: «Я никогда ни кому ничего не сделал… Я хороший человек…» - не знаю, да же почему. Я быстро осознал куда попал. Меня поместили в самую тяжелую палату, с самыми тяжелыми больными. Многие из них были исчадиями Ада! Что они со мной делали! Заставляли резать себе вены, не пойми, откуда взявшимся стеклом и смотрели, помру я или придет обход, преждевременно затыкая мне рот тряпками от простыни. Меня били, мучили, я ночами выслушивал их бред, и наверно все же сошел с ума, только не пойму когда, в какой момент. Часто меня заставляли, есть собственные испражнения, тешились и другими забавами. Мне частенько казалось, что лица их меняются, становятся уродливыми, страшными, у них вырастают клыки, когти, они становятся сильнее и умнее меня… обычно в это время я терял сознание. Долго я провел в неволе, но смог сбежать, как можно дальше и ни под каким условием больше туда не вернусь. Лучше умереть. Долго я слонялся по улицам, с совершенно непонятными ощущениями, была зима, я был практически гол, меня мучил голод, люди забрасывали меня камнями, дети надсмехались, меня никто не пожалел, никто за все это время не сказал мне ни одного доброго слова, мне не стали помогать и тогда, когда я полуокоченевший от холода валялся на морозе в сорок градусов в каком-то тряпье, меня снова били, снова потешались. Уже тогда я осознавал, что у меня нет другого выхода, и я прошел через все грехи, крал, воровал, убивал…» Вот такая я страшная девушка в душе :((( продолжение следует...

Мррррр.... мурашки по коже... Ждемс продолжения. А пока разбавить треба: КИНО И НЕМЦЫ. В семидесятые я спортом занимался. Не так, чтобы уж всю жизнь с ним связать, но до чемпионата Европы дошел. А чтобы от армии скосить, подался я Институт Физкультуры. Ту самую конно-балетную академию. Про которую байка ходит, почему этот институт на Сиреневом бульваре, а не на Цветном? Ответ: два цирка на одном бульваре - перебор. Учусь себе уже на втором курсе, гражданской жизнью наслаждаюсь, как тут приказ от ректора: собрать всех комсомольцев в актовом зале. Нас хоть и называют в Москве Институтом физкультуры и отдыха, но дисциплина просто военная была. Приказ ректора не обсуждается. Иначе через полчаса обсуждать его будешь у дверей военкомата. Пришли. Сели. Ждем. Все пять курсов в зале, а на сцене, в президиуме, десяток мужиков сидит абсолютно неспортивного вида. Подождали они, пока все не рассядутся и сразу к делу: - Девушки свободны. Те радостно к выходу поскакали. - Все ниже метр восемьдесят - покиньте зал. - Все выше двух метров - свободны. Баскетболисты наши уходили уже недовольные. Любопытно становилось: к чему такая таинственность и что такое происходит? - Все, кто больше восьмидесяти пяти килограммов веса могут уйти. - продолжает седоватый мужик со сцены бумажку зачитывать. - Все брюнеты свободны. Когда осталось, как на подбор, двести высоких, белокурых и поджарых, то, отбраковав из них кареглазых и носатых, оставшейся полусотне объявили спецзадание: эсэсовцев будем играть в массовке киностудии имени Горького. Месяца два отборные молодчики развлекались с киношниками, официально манкируя занятиями, а тем временем поспевает 9 мая. По тем временам великий престольный праздник. Не то, что сейчас. Приказал ректор опять всех комсомольцев ПОГОЛОВНО собрать в актовом зале на торжественную традиционную встречу с ветеранами ОМСБОНа, в котором во время войны наши студенты служили. Собрали всех, кого отловить смогли, и для массовости мероприятия актеров наших секретарь комитета комсомола сам лично на киношном автобусе из-за города, где съемки проистекали, доставил. И по срочности времени даже переодеться им не дал. Быстро-быстро.. Цигель-цигель... Ай, лю-лю... Как были все в полевой эсэсовской форме так и приперлись на мероприятие. Если кто комсомольские собрания семидесятых помнит, то и поговорочку того времени, надеюсь, не забыл. Чем отличаются комсомольцы двадцатых от комсомольцев семидесятых? Только и ростом: первым было все по плечу, а нынешним все по херу. На собраниях все от президиума подальше к «камчатке» жмутся и первые три ряда, как правило, всегда свободные были. Так вот: актеры наши, узрев, что им только эти парадные места и остались, где ни в «балду», ни в «морской бой» не поиграть, пока скучное заорганизованое мероприятие длиться, по молодости, по вредности своей, ввалились в зал не толпой, а - сволочи - в колонну по два, чуть ли не строевым шагом и организовано заняли первые ряды. И, опять-таки, за то, что их отвлекли от увлекательного процесса кинопроизводства мух давить и одинаковые слова от разных ораторов слушать, сели они, разом ногу на ногу заложив и ещё руку в колено уперев. Чтобы шевроны вражеские президиуму лучше видать было. Началось торжественное собрание. Ректор с казенным энтузиазмом дежурный доклад читает, студенты рассеянно слушают, а ветераны - полный президиум орденоносцев - глаза в глаза с «эсэсо- вцами» переглядываются, как через бруствер. Гляжу: лица стариков закаменели, сбледнув. Губы сжались, глаза заузились, носы покраснели... Сидят как на шиле, только орденами шелестят с малиновым звоном, да покашливают все чаще и суше. Потом один полковник, Герой Союза, не выдержал - встал и ушел. За ним, не торопясь, с небольшим интервалом, культурно, по одному, и другие за кулисы потянулись. Перекурить такое глумление над их подвигом и памятью павших Когда в президиуме всего пара-тройка самых стойких или подслеповатых старика осталось, до ректора вдруг дошло, что он в погоне за заполняемостью зала, допустил не только по отношению к ветеранам бестактность, но и - по большому счету - политическую ошибку. И могут быть последствия. И большие... С оргвыводами. Прервал доклад и, после небольшой паузы, рассеянно спросил: - Ребята, я так думаю: может нам отпустить наших актеров? Тут же в разных концах помещения раздалось несколько голосов ректорских прихлебателей: - Конечно... Конечно... Отпустить... Пусть идут... Актёры наши, стервозности им не занимать было, опять встали, как по команде, и так же, строем, в колонну по два, вышли из зала. Накурившиеся ветераны, победно звеня медалями, снова расселись за необъятным столом президиума и дальше все пошло по обычному сценарию. Так как надо. Так как райком прописал. Празднично: с выносом знамен, фанфарами, бодрыми рапортами юных комсомолок, избранием почетного президиума собрания в полном составе Политбюро ЦК КПСС во главе с Товарищем Леонидом Ильичом Брежневым лично, раздачей почетный грамот и воспоминаниями стариков-орденоносцев о том времени, когда и они были такими же молодыми как мы, только лучше нас. Поэтому, иной раз, забывавшись, победу над германцем приписывали они не Брежневу, а Сталину.

Цитата из #33Мррррр.... мурашки по коже... Ждемс продолжения. А пока разбавить треба: КИНО И НЕМЦЫ. В семидесятые я спортом занимался. Не так, чтобы уж всю жизнь с ним связать, но до чемпионата Европы дошел. А чтобы от армии скосить, подался я Институт Физкультуры. Ту самую конно-балетную академию. Про которую байка ходит, почему этот институт на Сиреневом бульваре, а не на Цветном? Ответ: два цирка на одном бульваре - перебор. Учусь себе уже на втором курсе, гражданской жизнью наслаждаюсь, как тут приказ от ректора: собрать всех комсомольцев в актовом зале. Нас хоть и называют в Москве Институтом физкультуры и отдыха, но дисциплина просто военная была. Приказ ректора не обсуждается. Иначе через полчаса обсуждать его будешь у дверей военкомата. Пришли. Сели. Ждем. Все пять курсов в зале, а на сцене, в президиуме, десяток мужиков сидит абсолютно неспортивного вида. Подождали они, пока все не рассядутся и сразу к делу: - Девушки свободны. Те радостно к выходу поскакали. - Все ниже метр восемьдесят - покиньте зал. - Все выше двух метров - свободны. Баскетболисты наши уходили уже недовольные. Любопытно становилось: к чему такая таинственность и что такое происходит? - Все, кто больше восьмидесяти пяти килограммов веса могут уйти. - продолжает седоватый мужик со сцены бумажку зачитывать. - Все брюнеты свободны. Когда осталось, как на подбор, двести высоких, белокурых и поджарых, то, отбраковав из них кареглазых и носатых, оставшейся полусотне объявили спецзадание: эсэсовцев будем играть в массовке киностудии имени Горького. Месяца два отборные молодчики развлекались с киношниками, официально манкируя занятиями, а тем временем поспевает 9 мая. По тем временам великий престольный праздник. Не то, что сейчас. Приказал ректор опять всех комсомольцев ПОГОЛОВНО собрать в актовом зале на торжественную традиционную встречу с ветеранами ОМСБОНа, в котором во время войны наши студенты служили. Собрали всех, кого отловить смогли, и для массовости мероприятия актеров наших секретарь комитета комсомола сам лично на киношном автобусе из-за города, где съемки проистекали, доставил. И по срочности времени даже переодеться им не дал. Быстро-быстро.. Цигель-цигель... Ай, лю-лю... Как были все в полевой эсэсовской форме так и приперлись на мероприятие. Если кто комсомольские собрания семидесятых помнит, то и поговорочку того времени, надеюсь, не забыл. Чем отличаются комсомольцы двадцатых от комсомольцев семидесятых? Только и ростом: первым было все по плечу, а нынешним все по херу. На собраниях все от президиума подальше к «камчатке» жмутся и первые три ряда, как правило, всегда свободные были. Так вот: актеры наши, узрев, что им только эти парадные места и остались, где ни в «балду», ни в «морской бой» не поиграть, пока скучное заорганизованое мероприятие длиться, по молодости, по вредности своей, ввалились в зал не толпой, а - сволочи - в колонну по два, чуть ли не строевым шагом и организовано заняли первые ряды. И, опять-таки, за то, что их отвлекли от увлекательного процесса кинопроизводства мух давить и одинаковые слова от разных ораторов слушать, сели они, разом ногу на ногу заложив и ещё руку в колено уперев. Чтобы шевроны вражеские президиуму лучше видать было. Началось торжественное собрание. Ректор с казенным энтузиазмом дежурный доклад читает, студенты рассеянно слушают, а ветераны - полный президиум орденоносцев - глаза в глаза с «эсэсо- вцами» переглядываются, как через бруствер. Гляжу: лица стариков закаменели, сбледнув. Губы сжались, глаза заузились, носы покраснели... Сидят как на шиле, только орденами шелестят с малиновым звоном, да покашливают все чаще и суше. Потом один полковник, Герой Союза, не выдержал - встал и ушел. За ним, не торопясь, с небольшим интервалом, культурно, по одному, и другие за кулисы потянулись. Перекурить такое глумление над их подвигом и памятью павших Когда в президиуме всего пара-тройка самых стойких или подслеповатых старика осталось, до ректора вдруг дошло, что он в погоне за заполняемостью зала, допустил не только по отношению к ветеранам бестактность, но и - по большому счету - политическую ошибку. И могут быть последствия. И большие... С оргвыводами. Прервал доклад и, после небольшой паузы, рассеянно спросил: - Ребята, я так думаю: может нам отпустить наших актеров? Тут же в разных концах помещения раздалось несколько голосов ректорских прихлебателей: - Конечно... Конечно... Отпустить... Пусть идут... Актёры наши, стервозности им не занимать было, опять встали, как по команде, и так же, строем, в колонну по два, вышли из зала. Накурившиеся ветераны, победно звеня медалями, снова расселись за необъятным столом президиума и дальше все пошло по обычному сценарию. Так как надо. Так как райком прописал. Празднично: с выносом знамен, фанфарами, бодрыми рапортами юных комсомолок, избранием почетного президиума собрания в полном составе Политбюро ЦК КПСС во главе с Товарищем Леонидом Ильичом Брежневым лично, раздачей почетный грамот и воспоминаниями стариков-орденоносцев о том времени, когда и они были такими же молодыми как мы, только лучше нас. Поэтому, иной раз, забывавшись, победу над германцем приписывали они не Брежневу, а Сталину. Хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи-))))) О ГОСПОДИ!!!!! БОРИСОВ!!! :) ВЫ ДУШКА!!! :)))))) Такое написать!))))))))) Я не могу........ ;) КАК я смеялась! :) Спасибо вам за это произведение! :)

Цитата из #34Хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи-))))) О ГОСПОДИ!!!!! БОРИСОВ!!! :) ВЫ ДУШКА!!! :)))))) Такое написать!))))))))) Я не могу........ ;) КАК я смеялась! :) Спасибо вам за это произведение! :) Из вашего в анекдотах =Машиной был сбит поросенок (кабан) весом 200 кг, который от удара скончался на сумму 300 руб. = По этому поводу у меня есть шикарная байка. опубликованая в 1994 году и сворованая у меня за две пятилетки черте кем только, включая и Задорнова, (апокрифов в инете насобирал с десяток) тока воровать тоже надо уметь. У них вышло я считаю хуже. НАШЕ СВИНЯЧЬЕ ДЕЛО. Был у одного НИИ под Ленинградом полигончик. Небольшой такой: верст пять на десять. Забавное было местечко... Там примерно раз в квартал испытывали нечто для чего-то. На это время институтский ВОХР вокруг кордоны выставлял, дабы супостат это секретное нечто не узрел. Про местных жителей даже не говорю: у них чуть фотоаппараты на это время не конфисковывали. А все остальные сезоны (около десяти месяцев в году) никаких признаков особости в тех краях и не замечалось. Поселочек рядом по диагонали шел, и местные лица гражданской национальности шлялись по полигону, как попало. Даже деревенька возле самой границы полигона приросла нахаловкой. Но тем не менее числилась эта поросль кустов особо режимной территорией, а стало быть, за нашей конторой. И вот как-то раз, в очередной пересменок между испытаниями, поддатый колхозный шофер решил срезать угол через полигон. И, как следовало ожидать, наехал в аккурат на окопчик для испытателей, и грузовик перевернул. И хрен бы с ним, но в кузове было у него десятка два хрюшек - всенародное достояние в счет госпоставок на мясокомбинат. Каких свиней передавило, какие попытались разбежаться... Но деревенька нахаловская слишком близко оказалась... Очухался водила - нет свиней, только пятна кровавые. Плакали три тонны живого веса. Колхозный пред - заяву катать в местную ментовскую, что, мол, похищено общественной собственности двадцать голов импортных производителей, за валюту купленных... Те, конечно, заяву взяли без возражений - что они свою территорию не знают? И с чистой совестью отказали ее нам, по подследственности. Территорию ваша и свинячье дело ваше. Прибыли мы туда через трое суток из Питера - как спецпочта добралась - как раз после хорошего первого ливня с грозой. Походили, поглядели: и поняли, что места тут тихие, ловить тут не хуя. И посему единственная наша надежда поднять этот “глухарь”* была на то, что в деревне кому-то мяса не хватило, и он, выполняя свой гражданский долг советского человека, из зависти всех заложит. Но как глянули мы на эту деревеньку из пятнадцати дворов, то сразу поняли, что в ближайший год они в талонах на мясо нуждаться не будут... На все про все у нас, в соответствии с УПК, было десять дней. И мотаться за полста верст в эту глухомань, которая только под столицами и бывает, где автобус три раза в сутки, по обещанию, ходит; а про чугунку детям байки бают, ну совершенно не улыбалось дознаваться по дворам: кто какую хрюшку себе на харч пустил. А посему устроили мы в конторе совещание, типа мозгового штурма. В итоге вылепили коллективно одну, но светлую мысль. И пошли в “Гостиный двор” готовиться к трудной и опасной командировке на место происшествия - допрашивать местное население. Через два дня приехали мы обратно. Видок у нас был: то ли в вытрезвитель пора, то ли только что нас оттуда выпустили. Наутро, когда голова более-менее прошла (пиво - лучший панадол), сели мы писать постановление. Все чисто, не подлезешь (цитирую по оригиналу, кто не верит - заходите: я вам архивный номер дам): “Согласно показаниям граждан (перечень фамилий и адресов) свиньи, после аварии машины их перевозившей, построились за вожаком, вошли в воды Финского залива и поплыли в направлении г. Кронштадт... Учитывая вышеизложенное и руководствуясь ст. ст. 113 т 114 УПК РСФСР ПОСТАНОВИЛ: 1.Материал направить по подследственности в Кронштадское РУВД г. Ленинграда...” Прокурор это проглотил и ушел материальчик спецпочтой в Кронштадт. А для попутного ветра мы в отделе внеочередную пьянку устроили. А где-то года через два, совсем по другой надобности казенной, занесло меня со стажером в город морской славы - базу Дважды Краснознаменного Балтийского флота. И проснулось во мне, прямо скажу, нездоровое любопытство: а что местные сыскари с нашими свиньями сделали. Хотя, в общем-то, это уже было не мое свинячье дело. За такие любопытствования в розыске можно и по рылу схлопотать. Всовываюсь я в кабинет и, приготовившись сразу к побегу, вежливенько интересуюсь: - Как тут у вас насчет свиней, которые по заливу плавали? А мне со спокойной мордой отвечают: - А мы их отказали. Я от удивления в кабинет аж целиком вошел. - Как, - говорю, - отказали? Христом-Богом прошу... Покажите мне работу мастеров, дабы нам сирым, убогим... А они мне из архива папочку приносят: - На, - говорят радостно, - учись! Открываю я материальчик и понимаю, что пошли ребята по нашему пути. Ничего оригинального. Но вот результат этой методы - меня аж зависть прошибла. Не знаю, сколько они и чего на это самый морзаводовский буксир выкатили, но морячки им такие роскошные показания дали... Цитирую:“...согласно выписке судового журнала (л.д.23) и показаниям экипажа буксира КП-16, находившегося в указанное время в акватории Финского залива в точке с координатами (...), они наблюдали группу свиней, плывущих по направлению о. Котлин. Животные выбились из сил и тонули. Членами экипажа буксира были приняты все меры к спасению утопающих домашних животных, однако в силу ряда своих физиологических особенностей воспользоваться предоставленными им спасательными средствами свиньи не смогли... Учитывая вышеизложенное и руководствуясь п.1 ст.5 и ст. 113 УПК РСФСР ПОСТАНОВИЛ: 1.В возбуждении уголовного дела отказать за отсутствием события преступления...” _________________ * Глухарем в Питере испокон веку менты глухие дела называют, те что раскрытию вообще не подлежат, по определению (прим. Автора)

От как правильно я эту тему открыла... )))))

Цитата из #35Из вашего в анекдотах =Машиной был сбит поросенок (кабан) весом 200 кг, который от удара скончался на сумму 300 руб. = По этому поводу у меня есть шикарная байка. опубликованая в 1994 году и сворованая у меня за две пятилетки черте кем только, включая и Задорнова, (апокрифов в инете насобирал с десяток) тока воровать тоже надо уметь. У них вышло я считаю хуже. НАШЕ СВИНЯЧЬЕ ДЕЛО. Был у одного НИИ под Ленинградом полигончик. Небольшой такой: верст пять на десять. Забавное было местечко... Там примерно раз в квартал испытывали нечто для чего-то. На это время институтский ВОХР вокруг кордоны выставлял, дабы супостат это секретное нечто не узрел. Про местных жителей даже не говорю: у них чуть фотоаппараты на это время не конфисковывали. А все остальные сезоны (около десяти месяцев в году) никаких признаков особости в тех краях и не замечалось. Поселочек рядом по диагонали шел, и местные лица гражданской национальности шлялись по полигону, как попало. Даже деревенька возле самой границы полигона приросла нахаловкой. Но тем не менее числилась эта поросль кустов особо режимной территорией, а стало быть, за нашей конторой. И вот как-то раз, в очередной пересменок между испытаниями, поддатый колхозный шофер решил срезать угол через полигон. И, как следовало ожидать, наехал в аккурат на окопчик для испытателей, и грузовик перевернул. И хрен бы с ним, но в кузове было у него десятка два хрюшек - всенародное достояние в счет госпоставок на мясокомбинат. Каких свиней передавило, какие попытались разбежаться... Но деревенька нахаловская слишком близко оказалась... Очухался водила - нет свиней, только пятна кровавые. Плакали три тонны живого веса. Колхозный пред - заяву катать в местную ментовскую, что, мол, похищено общественной собственности двадцать голов импортных производителей, за валюту купленных... Те, конечно, заяву взяли без возражений - что они свою территорию не знают? И с чистой совестью отказали ее нам, по подследственности. Территорию ваша и свинячье дело ваше. Прибыли мы туда через трое суток из Питера - как спецпочта добралась - как раз после хорошего первого ливня с грозой. Походили, поглядели: и поняли, что места тут тихие, ловить тут не хуя. И посему единственная наша надежда поднять этот “глухарь”* была на то, что в деревне кому-то мяса не хватило, и он, выполняя свой гражданский долг советского человека, из зависти всех заложит. Но как глянули мы на эту деревеньку из пятнадцати дворов, то сразу поняли, что в ближайший год они в талонах на мясо нуждаться не будут... На все про все у нас, в соответствии с УПК, было десять дней. И мотаться за полста верст в эту глухомань, которая только под столицами и бывает, где автобус три раза в сутки, по обещанию, ходит; а про чугунку детям байки бают, ну совершенно не улыбалось дознаваться по дворам: кто какую хрюшку себе на харч пустил. А посему устроили мы в конторе совещание, типа мозгового штурма. В итоге вылепили коллективно одну, но светлую мысль. И пошли в “Гостиный двор” готовиться к трудной и опасной командировке на место происшествия - допрашивать местное население. Через два дня приехали мы обратно. Видок у нас был: то ли в вытрезвитель пора, то ли только что нас оттуда выпустили. Наутро, когда голова более-менее прошла (пиво - лучший панадол), сели мы писать постановление. Все чисто, не подлезешь (цитирую по оригиналу, кто не верит - заходите: я вам архивный номер дам): “Согласно показаниям граждан (перечень фамилий и адресов) свиньи, после аварии машины их перевозившей, построились за вожаком, вошли в воды Финского залива и поплыли в направлении г. Кронштадт... Учитывая вышеизложенное и руководствуясь ст. ст. 113 т 114 УПК РСФСР ПОСТАНОВИЛ: 1.Материал направить по подследственности в Кронштадское РУВД г. Ленинграда...” Прокурор это проглотил и ушел материальчик спецпочтой в Кронштадт. А для попутного ветра мы в отделе внеочередную пьянку устроили. А где-то года через два, совсем по другой надобности казенной, занесло меня со стажером в город морской славы - базу Дважды Краснознаменного Балтийского флота. И проснулось во мне, прямо скажу, нездоровое любопытство: а что местные сыскари с нашими свиньями сделали. Хотя, в общем-то, это уже было не мое свинячье дело. За такие любопытствования в розыске можно и по рылу схлопотать. Всовываюсь я в кабинет и, приготовившись сразу к побегу, вежливенько интересуюсь: - Как тут у вас насчет свиней, которые по заливу плавали? А мне со спокойной мордой отвечают: - А мы их отказали. Я от удивления в кабинет аж целиком вошел. - Как, - говорю, - отказали? Христом-Богом прошу... Покажите мне работу мастеров, дабы нам сирым, убогим... А они мне из архива папочку приносят: - На, - говорят радостно, - учись! Открываю я материальчик и понимаю, что пошли ребята по нашему пути. Ничего оригинального. Но вот результат этой методы - меня аж зависть прошибла. Не знаю, сколько они и чего на это самый морзаводовский буксир выкатили, но морячки им такие роскошные показания дали... Цитирую:“...согласно выписке судового журнала (л.д.23) и показаниям экипажа буксира КП-16, находившегося в указанное время в акватории Финского залива в точке с координатами (...), они наблюдали группу свиней, плывущих по направлению о. Котлин. Животные выбились из сил и тонули. Членами экипажа буксира были приняты все меры к спасению утопающих домашних животных, однако в силу ряда своих физиологических особенностей воспользоваться предоставленными им спасательными средствами свиньи не смогли... Учитывая вышеизложенное и руководствуясь п.1 ст.5 и ст. 113 УПК РСФСР ПОСТАНОВИЛ: 1.В возбуждении уголовного дела отказать за отсутствием события преступления...” _________________ * Глухарем в Питере испокон веку менты глухие дела называют, те что раскрытию вообще не подлежат, по определению (прим. Автора) Еще лучше!!!!! :)))))) Нет... мне даже стыдно выкладывать свое теперь... Вы такой грамотный! :))) И смешной !!!! :))) А у меня куча ашибок :( И пишу я про страшные вещи... :( НО! Я такими делами долго не страдаю :) Вот еще: Часть 2 В самом углу этого странного подвала, был еще один мужчина. Ничем не примечательный, вечно молчаливый и угрюмый человек. Странная личность. Его жизнь была… а впрочем, это не мое повествование, моя задача только описать его. Звали его – Большой. Он был, не смотря на свою жизнь в подвале, довольно толст, да же можно было сказать, что он жирный не в меру. Щетина на грязном, не умытом лице. Глубоко впалые глаза, поросячьи я бы сказал. Его лицо при разговоре могло быть только злым и все ненавистным. Изо рта у него дурно пахло, и когда он сердился и громко кричал, он заплевывал все вокруг, так как слюни не переставали лететь из его уст. Он много лежал, и редко можно было застать его на ногах. Человек он был образованный, как говорится – «ботаник высший сорт», хотя, не знаю, где это говорится… «Всю свою жизнь был мальчиком прилежным! – улыбался он во всю ширь своего огромного, вонючего рта. – Так, по крайней мере, говорили мне родители… - и тут он начинал громко, неуместно ржать, не пойми над чем, при этом щеки его сильно сотрясались, как желе. – Вот-вот!!! Тока это было с начала! В школе. Мать моя, была уборщицей в этом «доме зла» и пока она следила за мной, я был совершенно скованным человеком, учителя могли в любой момент найти мою мать и рассказать все, что считали нужным, из-за этого я находился в вечном страхе, и полной агонии не понятия, что мне делать, как трактовать такое положение, как себя вести. Частенько я обращал внимание на своих одноклассников и не понимал их, воспитанный в таких жестких рамках я становился потихоньку человеком двуличным, совершенно не управляемым желанием, которое рвалось к двум целям – быть со своими друзьями, хулиганить и проказничать, да в то же время остаться с чистыми руками. Мне пришлось крутиться. Гы! – смеялся он, переворачиваясь на другой бок грязной ватной куртки. – Я часто размышлял над тем, что такое человек? И мысли мои приходили всегда к одному выводу: «человек – это часть Бога», но что же тогда Бог? Тут я вечно застревал, такой вопрос меня обычно выводил лишь на мысли о плохом, к примеру, что он видно создавал этот мир, только для того, что бы все горе, нечистоты, все мысли о гадком и греховном уходили из него к нам, а это только может означать одно – нет Дьявола, есть - мы. И добавить то к этому нечего. Хотя нет, может и есть, но я не знаю чего. Но все когда-нибудь кончается. Вот и школа кончилась, и начался институт. Мама не смогла уйти со мной, ее просто не взяли. И тут я понял, что такое свобода! – он да же приподнялся на локте, но, долго не выдержав, все одно опустился обратно. – Впервые же дни моего пребывания я понял, что от всей остальной своей личности, кроме как меня самого нужно отказаться, но я был не прав. Здесь надо было быть еще ловчее, еще грубее и жестче. Закон был прост, и знали его все: «Или ты, или тебя», просто и понятно. Жизнь в университете была крайне обыденна: пришел, со всеми поздоровался, после поржал всем шуткам, отмочил несколько своих, побесился, что-то разбил, сломал, показал степень своей крутизны, пошло пошутил с девчонкой, пошел домой, но это без всяких неожиданностей и праздников. Частенько в такую обыденную жизнь вливались дни рождения, просто праздники. Именно тогда начиналось сааме интересное! – он весело подскакивал. – Мы закупались по полной программе! Пиво, водка, вино… чаще всего искали самое дешевое, что бы можно было купить больше, а эффект был лучше. Как не странно, но я был самым выносливым, я объяснял это тем, что четко знал свою меру, она у меня была всегда самой твердой, как только я чувствовал, что мне хватит, меня совершенно нельзя было заставить пить, ни каким образом. За это меня и не любили, пить надо было до того момента пока не падал рожей в салат, или не облевывал все вокруг себя на расстоянии метра. Это было забавно. Это было нормой. Так надо было делать. Так делали все. Я частенько замечал и другие свои плюсы. После пьянки, какой бы она не была, с утра я чувствовал себя крайне хорошо, не болела голова, как у многих, не было «сушняка», а так же всего другого, что так мучило всех остальных, да же более того, я был совершенно равнодушен ко всем видам всяких зависимостей, к примеру, не ощущал ни каких возлияний души, когда видел бутылку, никогда не думал о том что бы выпить, частенько это была не моя идея, да и вообще к водке, курению относился равнодушно не ощущал в них необходимости. Жизнь моя решилась всего в один день. Я помню его, как сейчас. Тот день омрачало все: наступающая сессия, плохая погода, которая, казалось, никогда не кончится, мое грубое поведение со всеми своими однокурсниками и, впрочем, не только с ними. Я часто вспоминаю этот день. Голова болела, я был пуст, как бочонок из-под квашеной капусты. По телу полилась злость, как огромной волной, нахлынула кровь в голову. Я не спеша шел из университета домой, тут было не далеко, квартала два, потом я садился на метро и проехав одну остановку сразу же оказывался дома. Решив, как всегда срезать я пошел закоулочками, петляя и виляя, как бы стараясь, замести свои следы. Из-за угла показалось несколько человек. Пока я к ним приближался, успел примерно их посчитать, человек семь, все еще школьники, возможно класса девятого-десятого, все пьяные и уже совершенно ничего не соображающие. Представьте мое глубокое удивление, когда они остановились за несколько шагов от меня и самым наглым образом предложили сдаться и дать им все, что в карманах. Честно говоря, это меня несколько позабавило, о чем я и сообщил, но меня не поняли. Я никогда не был человеком слабым, как физически, так и психически по этому всегда с собой носил «бабочку», легкий, удобный нож, меня в свое время научил им пользоваться дядя. Надо признать, что так быстро я им ничего отдавать не собирался, дело в том, что со мной была довольно приличная сумма, папин друг встретил меня около универа и передал отцу. Я показно выбросил нож из кармашка в рукаве, одним четким движением, а другим моментально разложил в руке. Это выглядело эффектно! Еще бы я тренировался до избитых и изрезанных пальцев, да же один раз был перелом, такое обращение с ножом, дядя называл на «лоха» - все кто видели такое исскуство, уже чисто психически ломались и, частенько, до драки не доходило. Все это до сего момента мне казалось крайне забавным, я не ощущал опасности, равнодушие охватило меня полностью. Но сейчас, я кажется понял, что и этого делать не стоило. Хоть я и смог бы завалить пятерых, но все одно, такая толпа разобралась бы со мной скопом. Я подумал и решил убежать. Это было сложно. Я рванулся, неожиданно вперед, на встречу этим малым «хулюганам», с криком и выставив свой нож прямо на встречу толпе. Эффект неожиданности сработал просто на удивление хорошо, не сразу сообразив, что на них несется, они прождали слишком долго, а когда я уже был в притык, быстро расступиться, но потом снова долго думали над тем что произошло и что делать дальше, я же проскочил, как раскаленный нож сквозь масло и деранул еще быстрее, совершенно не останавливаясь и уже начиная петлять и путать следы. Мои грабители ожили и кинулись следом, яростно завывая. Это был бы отличный смешной рассказ в университете, если бы я повернул ногу, да так, что отрыв сократился вдвое. Ногу пронзила такая боль, что я готов был прям тут потерять сознание. Я так до сих пор и не помнил, как это произошло, возможно, неправильно наступил. Меня бы нагнали, избили, если бы я, наконец, не вышел к метро (бежать я не мог). Там, как по заказу стояло два милиционера, я был спасен. Мои уголовнички быстро испугались, пьяные они не рискнули пройти сквозь бдителей закона. Тут я уже не спеша, добрался в метро и задумал сесть в поезд и отправиться домой. Планам моим, видно было, что не суждено сбыться. У ж и не знаю, как и что, а тут же, в метро я получил довольно сильный удар по голове, последнее, что услышав – это чьи-то заливистые крики. Проснулся я в какой-то подворотне. Было уже темно, на небе смеркалось, я лежал на земле. На меня внимательно смотрели все те же грабители. И весело пили, точнее, продолжали начатое. В карманах пустовало, руки и ноги были связаны. Надо мной остановился один из них, и громко закричав, что я очнулся, подозвал всех остальных. Я казался легкой жертвой, но сдаваться просто так я не собирался. Как они доставили меня сюда было ясно, как божий день. Один или несколько последовали за мной в метро, додумались стукнуть, а всем остальным сказали, что я один из них, пьян в стельку, да вдобавок сильно буен, щас отведут домой и все такое, а может, сочинили и что по правдоподобней. Менты, заметив, как меня бережно несут на руках, и думать ни о чем не стали, а рассудили по рожам несущих, которые трезвостью не отличались. Меня обступили все кричали матом, грозились до полусмерти изпинать, убить, зарезать… Заварившись, как чайник, я неожиданно решил для себя, что лучше умру, но всех этих унижений не рощу. Чуть слышно прохрипев одному из грабителей, я попросил его наклониться, тот и не понял, что от него хотят, быстро присел на корточки, тогда я стал с ним говорить, но так тихо, что он и разобрать ничего не мог, а так, как я лежал на холодной земле, ему пришлось наклониться еще ниже… Невероятно изловчившись и собрав в себе всю силу, я кинулся зубами к его горлу и сильно ухватившись, как собака его перегрыз… Это было что-то, кровь залила меня с ног до голы, все лицо, попало в рот, а мясо, которое осталось у меня в зубах я от неожиданности проглотил. Труп, как мешок с трухой, хрипя, упал на меня сверху и придави. Шок, так подавил моих мучителей, что те осоловело, смотрели на меня и лежачий сверху труп. Ясно, что никто в этом участвовать не хотел и уже через пять минут, они не сговариваясь, и не промолвив ни единого слова, ушли. Я остался не удел. Весь в липкой, горячей, но уже потихоньку сворачивающейся прямо на мне крови, с трупом на грудной клетке и связанными руками и ногами. Я лежал и да же думать не мог, меня тошнило, била судорога, я не чувствовал затекших за спиной рук, а из горла мог выдавить только сдавленный, еле слышный хрип, больше похожий на предсмертный вздох. Так я провалялся более трех часов. На улице была темная, беззвездная и безлунная ночь. Я весь заливался потом, по телу разливался непонятный жар и судороги пробивали меня с ног до головы. Я не мог пошевелиться и ждал все чего-то, хотя уже полностью отчаялся, что меня кто-то тут найдет. Не смотря на все, что произошло у меня все крутились в голове непонятные мысли, я думал не о маме с папой, нет. Я вспоминал свою жизнь. Странно, но я как не старался не мог найти в ней ни одного приятного и доброго мгновения. Все чернилось, пошло пятнами грязи. Неожиданно послышались голоса, какие-то грубые и пьяные песни, я уже совершенно потерянный старался да же не дышать. Тут я почувствовал всем телом, как кто-то стаскивает с меня труп, я слабо пошевелился… Это оказалось несколько бомжей, меня развязали, приподняли, дали немного выпить… Все началось заново, как будто я переродился… будет и еще..... :)

Эх.. .я такая не терпеливая!!! :) Вот концовка... Часть 3 После истории Психа, что ж можно говорить о всех остальных? Глупо, но небезнадежно, что-то есть и в них, что-то пока не понятное, но печальное и точно не шуточно изуродовавшее их душу. Вы призираете их? А зря! И кто вы, собственно после этого? Никто! Вы не люди, запомните это. Ведь быть человеком, не только быть добрым, отзывчивым, нет, надо еще понимать, то, что вы еще часть всех людей вместе взятых! Вы часть любого человека, вы тот же другой, но в то же время и не он. Как понять это? Странно, я думаю, вы уже это поняли. Всех, кто в этом помещении ничего не объединяет кроме этого подвала и полностью мертвых и неживых душ, нет спасения ни одной из них, нет способа, нет надежды. Глупо, глупо! Все в этом мире глупо, никчемно и непонятно! А Святой? Думаете, он пользовался уважением общества? А сюда, в подвал, попал по собственному желанию? Нет, наверно, ему не повезло еще больше, чем Психу, хотя тому со временем стало хуже, куда хуже чем это можно себе представить, да и представлять нечего. По рассказам Святого всегда все выходило хорошо, он старался всем помочь, всем оказать неоценимую услугу и при этом ничего не хотел взамен. За это его боялись, боялись больше чем Дьявола, властителя Тьмы, повелителя мертвых, соблазнителя живых. Но почему? Ведь все его поступки были совершенно искренне полны добра! И поэтому его боялись еще больше. Что за человек, что за личность, чего он увидел в этой жизни своими глазами? Можно узнать, но нельзя понять. «Что я могу сказать? – говорить на публику он не умел, плохо, но содержательно, это он мог. – Что пытался добиться в своей жизни совсем не много… Жена, дети. Все было. Жизнь поступает по разному с человеком, а человек лишь должен повиноваться жизни, должен делать то, что ему говорят, а потом плевать и переделывать все по-своему. Я был обычным мальчуганом, в голове всегда роились мысли, что впрочем, было нормальным для моего положения. Мысли… возможно они и есть то что губит человека? Что заставляет его делать то, что хотят они? Влезают в тебя, думают… вот какие они! ЗАВЛАДЕЙ МЫСЛЯМИ И ТЫ ЗАВЛАДЕЕШЬ ЧЕЛОВЕКОМ! А что это значит? Значит, стать Богом, Всевышним, который сотворит и построит новый мир, по своему стандарту, по своему образцу… руками человека, руками разрушителя. Я часто вспоминаю свою жизнь, какая она была и сравниваю с тем, какая она стала, а было хуже, глупая нечеловечная глухая жизнь в тисках общества, в тисках смерти и поклонничества тем, кого больше всего в жизни ненавидишь. Ненавидишь до той глубины души, когда думаешь не о жизни и процветании, а о грубом, жестоком убийстве, притом, что ты сделать ничего не можешь! Ты не способен изменить общество по своему усмотрению, прорвать условия их низкого существования, глупого бытия. Да же тут, теперь я чувствую себя большим хозяином своей судьбы, чем раньше. Раньше я должен был многое… должен, обязан, вынужден… эти слова больше всего и тяготит меня в жизни, хотя нет, их еще много, куда больше чем я могу себе представить. Еще мальцом меня заставляли выносить мусор, я был вынужден это делать, потом обязан, обязан любить жену Свету, и, в конце концов, должен поставить своих детей на ноги… и только после всего этого я был свободен, по крайней мере, я так думал. И вообще в такой жизни я старался не думать, это было слишком тяжело, буквально мучительно, подумал и узнал человек ты или нет… а часто это было понятно и так. Я вышел из бедной семьи, подняв свою жизнь из ничего. Я точно помню мечту моих родителей, я отчетливо и ясно вспоминаю мамины слова, тот миг, когда они переговаривали частенько между собой с папой на кухне, с той долей отчаяния, от которой меня до сих пор болит сердце: «Лишь бы сэкономить на праздничный торт нашему сынишке! Нашему мальчику! Моему сыночку… (плакала) скоро восемнадцать лет, а мы еще всем должны…» Лишения не тяготили меня, тяготили лишь мысли и тот самый праздничный торт, который они все же купили… Я вырос и не мог быть больше с родителями, не потому, что я их разлюбил, а потому, что не хотел быть такими, как они. Отец был великолепный специалист-адвокат, его успехам позавидовали бы все… если бы знали каким большим профи он был… Самая большая его проблема была боязнь выступления перед публикой, его сковывал страх и после трех проигранных дел он сдался… Мать… просто ничего не умела, а пойти работать хотя бы уборщицей не позволяла гордость. *** Когда моя собственная жизнь началась рушиться на глазах я долго еще не мог этого осознать. Все началось с сущих мелочей. Сначала повздорил с лучшим другом, потом мелкие неприятности по работе, несколько несостоявшихся контрактов, выговор шефа, ворчанье жены, по поводу урезанной зарплаты… Все так неожиданно навалилось в один вечер… Я все понял и осознал стал вспоминать жизнь моего отца и сопоставлять со своей… Я ужаснулся… Теперь долгое время я проводил один, замыкался, на жену не обращал внимания, кричал на детей… что-то подозревал. Все мне стало чудиться, что я вот-вот пойду к соседу за долгом, просить денег, просить помощи, унижаться… Я не мог да же перенести мысли об этом. Тут дела пошли еще хуже… Два моих постоянных клиента неожиданно разорвали со мной контракты… меня уволили, хотя я так и не мог понять посему и в чем был виноват лично я. Последней каплей стал развод… жена молила простить ее, но она хотела воспитать дочь в нормальной, семье, более или менее обеспеченной… После суда ее ждала машина, было не трудно догадаться, что кроме меня у нее нашелся «запасной вариант». В порыве горя продав все и заложив в новое дело я прогорел снова. И остался на улице. Вот так без всякой надежды, без всего. Возвращаться в свою семью не было смысла… За некоторое время пребывания моего на улице я заметил за собой странные вещи… В друг я начинал громко ржать, без на то ведомых причин, или мог упасть в любом месте и начать дергаться в приступах, ощущая что забыл что-то важное, и ни как не способный вдохнуть… Как-то я шел по улице и заметил одного непонятного прохожего, тот стоял на пристани и ничего не делал, лишь глубокомысленно созерцал горизонт. Я подошел ближе и, вдруг, начал ржать… это было просто новым приступом, но человек испугался и дернулся вперед… Как оказалось он не умел плавать и когда на мой громогласный хохот сбежалось чуть не все население города я ржал, а мужчина уже утонул… Нашлось несколько человек которые на суде подтвердили, что я столкнул мужчину в воду, намеренно, меня приговорили, а когда я вышел… впрочем и так все ясно…». Часть 4 *** Ночь выдалась на удивление ясная и чистая, что было удивительно для Москвы, и если бы не горящие на каждом шагу фонари, можно было бы сказать, что это идеальная ночь. Луна заплыла дымкой красной… Да, почти идеальная ночь. В такую ночь надо и гулять, но не тут, в Москве, а где-нибудь далеко, сидеть на лужайке и попивать что-нибуть приятное, холодящее горло, журчащее в нем и приятно стекающее глубже внутрь тебя! Приятно. В такую погодку многие не откажутся прогуляться, и тут, не смотрю я да же на позднее время, свет фонарей и лампочек, и так уже порядком надоевший гул неугомонных машин, как пила резавших слух, отвлекающих, мешающих. Из-за угла, пьяно покачиваясь, тяжело стоя на подкашивающихся ногах шел странный человек, худой, слабый, одной рукой держался он за кирпичную стенку, а другую не выпускал из кармана дырявой, куртки, вонючей и такой же грязной, как первый снег. На встречу ему, чуть опасливо и сторонясь, шла молодая пара… *** Во что может приврать человека жизнь? Странное явление эволюция, когда-то превратившая маленькую, слабую обезьянку в большого, сильного, умного человека, научившемуся всему: добывать огонь, строить дом, сеять, пахать, добывать пищу охотой, с помощью изобретенных им орудий. Что же будет дальше? Тут мнение разделилось. Многие люди, мыслящие прогрессивно, говорят о новой, сверх могущественной эволюции, способной потрясти мир, а некоторые считают, что дальше некуда, и взобравшись на верхушку «горы», мы обязательно скоро канем камнем вниз. *** Вернемся в «Берлогу». Святой встал со своего «лежбища» очень рано, имеется в виду, слишком рано для того, для чего он обычно вставал в такое время суток. Он был крайне измотан, но, несмотря на это, идти ему было крайне необходимо. Он пошарил в карманах, нашел там пачку старых сигарет, и закурил, долго втягивался и только закончив свой вечерний моцион вышел на улицу. Он порылся в куче мусора рядом с помойкой и откопав «пистолет» (просто умело сделанная палка) спрятал ее в карман куртки. Все должно было произойти быстро и у него был четко отработанный план: он намечал жертву, желательно одинокую, но естественно, когда как, при этом умело до этого притворялся «крайне слабым» и грозил, что «выстрелит» если ему не дадут деньги, но если клиент попадался упертый, а более того, боевой, то он убегал и не оглядывался. Руку из кармана он никогда не вытаскивал, боясь подвоха. На последок, осмотрев себя в битое стекло, валявшее тут же он отметил: «Худ, крайне худ… скоро помру!» И пошел. *** Большой. Был тут всегда главным, потому, что умел зарабатывать так, как это никто не умел! Он был отличным шулером! А как это водится шулер, отлично умел врать. Ночной игральный клуб хорошо сопутствовал ему в этом… *** Как это получилось сегодня у Большого, он и сам не знал. Невероятно! Но он выиграл огромную сумму у довольно заурядного клиента, казалось совершенно протертого скрягу в карточных делах. Радость в глазах Большого нарастала, руки не слушались, но умеющий во время остановиться он собрал в охапку выигрыш и пошел домой… *** «Повезло!» - подумал Святой, замечая невдалеке парочку. Молодые, не сильные, есть за что взяться. Ну и логика его была проста: на свиданья с пустым карманом не ходят! *** По дороге в подвал Большой сильно нервничал, у него началась развиваться паранойя. Слишком большая сумма была сейчас у него в руках и такое могли не простить, да же больше, могли позавидовать и пойти следом. Поэтому он крайне тщательно избегал темные закоулки, искал людные места, прятался от гула машин, и часто-часто оглядывался, да же если не слышал ни какого звука шагов за спиной, четко представляя себе, как преследователь снимает ботинки и не спеша крадется за ним. Большой шарахался от теней, часто останавливался, да так резко, что чуть не ронял свое массивное тело на асфальт и долго то прислушивался, истекая потом невероятного страха, то всматривался в даль, пытаясь различить что-то впереди… Страшно… Расслабился он только за метр от «Берлоги» и от радости кинулся внутрь. Он так и не понял когда его перехватили и откуда это произошло. Его схватили буквально за секунду до того, как он вошел. Глаза человека были спокойны и хладнокровны. Он держал но расстоянии вытянутой руки свою жертву, стальной хваткой держа Большого за плече и удачно использовав тот буквально повергший в неописуемый шок толстяка момент, он притянул его к себе, и одним точным движением вспорол куртку ножом, который достал из рукава, убийца не обратил внимания на выпавшие деньги, хотя было видно, что ждал именно этого. Быстро, пока жертва была еще в шоке он повторил движение и быстро отстранил Большого от себя… Толстяк повалился на пол, как мешок трухи, пытаясь на ходу подобрать свои собственные внутренности, которые повалились, вместе с сильным током крови на землю. Большой упал, конвульсии и судорога били его тело. Не спеша, как опытный хирург, убийца подобрал деньги и аккуратно сложив их в мешочек подошел к практически мертвому телу, то еще еле-еле шевелилось и булькало, мужчина присел, его орудие еще раз сверкнуло и отразив в себе блики далекой Луны, до делало то, что начало… горло Большого оказалось распоротым… Огромные, расширенные до невозможности зрачки толстяка смотрели в небо, они не видели не звезд, ни Луны, лишь пустоту, голую, темную Пустоту… *** Святой, как и всегда, был необычайно вял, подходил он крайне осторожно и никуда не спешил. Сочтя Святого совершенно безопасным, молодая пара вот-вот должна была пройти мимо. Тут уж бомж не вытерпел, что было правильным издали было не так хорошо видно что было в кармане у него, а это и так сильно пугало жертву… Все было как всегда. Жертва испугалась и отдала все. Одного не учел Святой – молодежь пошла не из пугливых, да и кому не охота повыкручиваться перед собственной девушкой? Только расслабившейся Святой отвернулся и кирпич догнал его, прямо в затылок. Одного не рассчитал малец… Бомж упал прямо на битую бутылку, заботливо поставленную разбитой частью вверх, всеми двумя огромными лезвиями, которые насквозь проткнули падающее без чувств тело Святого… прямо в оторопелое от ужаса сердце… *** Как и Святой усталый и измотанный Псих долго хитрить не стал. Он в безумной агонии чувств выхватил из кармана молоток и с криком обрушился на парочку, ему было уже все равно, она лишь смогла мелькнуть испугом, руки ее вздрогнули в непонятном жесте, попытке защиты, Ее он огромным, сильным размахом ударил по голове, да так сильно, что Ее мозги облепили все вокруг, от немого ужаса молодой человек лишился разума и ни чем не отличался от ходячего зомби, он только открывал рот и что-то бормотал. Глаза ее уже в полете к земле остекленели непонятным, скованным в страхе ужасом парадоксальность этого была настолько очевидна, что это и было правдой, страшной и только такой и больше никакой. Псих не пощадил и Ее спутника, закончив с девушкой, он в безумной ярости обернулся к парню, и посмотрел всем своим ужасающим безумием в глаза парню, холодом, как ужасным, нестерпимым ледяным холодом пахнуло везде, в каждом мгновении этого мира, парень неожиданно шокированный непонятным осознанием, сообразил что случится сейчас и лишь смог прикрыть себя беспомощными руками, но этого было недостаточно… так хорошо, как это получилось с девушкой, у Психа не вышло, поэтому пришлось потрудиться… Он яростно был по голове молотком жертву, бил и бил, бил и бил… и не мог остановиться… Удары приходились хаотично, то в глаз, то в темя, то в шею, Псих лупил и лупил как слепой… Когда до него дошло, что все мертвы, он да же не мог найти в себе силы обыскать карманы, то ради чего он их убил, он упал и не смог подняться. Орудие отлетело в сторону. Псих умер, от разрыва сердца… *** Свет в подвале погас, старая лампочка впервые за тридцать лет перегорела. В темноте моргнули два огромных, красных глаза и неизвестный голос огорченно сообщил: - Умерли! Все умерли… Скучно… скучно! Ей-ей!!! И все пропало.

Неплохо Сириона, но рвано. Дыхания не хватает, как говорят. Фактически рассказ, а замах на повесть, в которой не прописаны побочные линии. Просто жанровая нестыковка. Отсюда и многочисленные ***. Попробуйте с более коротких вещей. Вот Антоша Чехонте (он же Антон Палыч Чехов в литмолодомти) был весьма коммерческим писателем (всегда учитывал размер модуля который рассказ занимает на полосе газеты). Потом короткая весч давет возможность хорошо ее зализать на предмет шершавости языка. А насчет моей грамотности - так я же двоечник по русскому языку в школе. Так же как и Чехов.:))) Язык надо воспринимать на слух, как музыку. А зяпятые корректоры расставят.

ШТУРВАЛ, КОМПАС И ВОДОЛАЗНОЕ БЕЛЬЕ. Как-то раз к нам на "Кировский завод" по¬ставили на ремонт старый торпедный катер. В ту же ночь с него кто-то снял компас, штурвал красного дерева и унес, прихватив до кучи еще два комплекта водолазного белья. Дело было, как на грех, в середине сен¬тября. Конец квартала. И такой висяк. Кисловато стало. А тут еще кеп с катера промеж ног пута¬ется. Кричит, что черт с ними, с компасом и штурва¬лом, вы мне только, ребята, белье найдите. Я, гово¬рит, его уже списал. Ну и коньяк сулит, как поло¬жено. А нам на его коньяк насрать с высокой коло¬кольни, если квартальная премия медным тазом накры¬вается из-за его корыта. Собрали мы в отделе собрание, производст¬венное, и стали думать, что с этим дело делать. Зайцева светлая мысль посетила - спихнуть этот ка¬тер со всем водолазным бельем к портовикам. Тем бо¬лее что повод для этого самый что ни на есть подхо¬дящий: территория завода шла в аккурат по кромке воды, включая и мол, к которому этот долбанный ка¬тер привязали, а вот сама вода заводу не принадле¬жала. И стало быть мы - заводские менты - за воду не в ответе. А похищенное на катере было, а катер на воде... На этом основании мы с чистой совестью спихнули дело о похищении компаса, штурвала и водо¬лазного белья на портовую милицию. Нате, мол, вам ребята по самые никуда за десять дней до отчета. Весело стало. За пивком сбегали. Под во¬блочку остальные бабки подбили. А что собственно подбивать - у нас тут не ЛУР. Если за месяц десяток правонарушений наберется и то хорошо. Три дня мы еще свой отчет редактировали, начисто переписывали, для пухлости водичкой разбав¬ляли, и только собрались в горуправление отчи¬таться, как тут... Вот тебе, на тебе, куда тебе, во что тебе! Портовики, видать, тоже кварталку полу¬чить хотели и дело по катеру нам обратно отфутбо¬лили, да еще с формулировочкой язвительной: что, мол, дорогие коллеги, мы бы со всей душой это дело к себе на грудь взвалили, но только акватория Ле¬нинградского порта в вашем районе начинается за тридцать метров от берега. А тридцать метров воды от порта до заводской стенки, где катер стоял, это, извините, территория завода. На второй мозговой штурм свистнули всех, включая и водилу разъездной машины. Он, правда, раздолбай известный, но и его иногда светлые мысли посещают. Сидим. Курим. Хорошего настроения как ни бывало никогда. Каждый понимает, что 120 процентов оклада - это приличная отдушина от хронического безденежья. Мы же не на территории, не в паспортном столе, тем более не в ОБХСС... Нам взяток брать не с кого. Карты все еще раз пересмотрели. Всё точно: порт начинается в тридцати метрах от берега, но за¬вод кончается по кромке воды. А дело на столе ле¬жит... Тут уж без пол-литра не обошлось. Пришлось водилу за второй гонять. Ну а там, осмелев, позво¬нили дежурному речной милиции: вот что, паря, есть в городе-герое Питере речка такая шириной в три¬дцать метров. С одного берега ее "Кировский за¬вод", а с другой стороны берега нет вовсе... Жди, короче, нарочного с делом. И, что самое удивитель¬ное, речники дело приняли. Мы в отделе по этому поводу внеочередную пьянку устроили. Но радость наша была, как и все в этом мире, преходяща и скоротечна. Ровно через три дня приволакивает нам курьер это злополучное дело обратно с резолюцией от речников, что указанная нами речка в юрисдикцию Управления речной милиции города Ленинграда не входит. И даже заверенную карту приложили. Дармоеды. Вот такие пироги с котятами получаются. Водичка то оказывается совсем бесхозная. Вообще ни¬чья! А дело у нас. А у кого дело у того и висяк, сам понимаешь... Два следующих дня мы лихорадочно искали хоть какой-нибудь, самый гнутый законный повод спихнуть этот катер с глаз долой. Кепу даже прела¬гали заяву обратно взять, а белье ему найти на об¬щественных началах. Все как на духу ему, стерве, рассказали. А он в амбицию. - Если вы целый месяц, - горлопанит, - мое дело по всему Питеру носите и ни¬чего не делаете, то как премию получите, так вообще мышей ловить перестанете. Сука... Прав ведь. Утром тридцатого все на работу, что удиви¬тельно, вовремя пришли. Сидим. Бумажки мрачно с места на место перекладываем. А начальник наш, что опять же подкупало своей новизной, запаздывает. И очень нам это не понравилось. Не иначе как в гор¬управлении по поводу висяка турусы на колесах рас¬ставляет, чтоб простили. Зря все это. С тех пор, как пережили мы чурбанизацию МВД, ни разу не видел я, чтобы такое прощали. Коли что зажать - это пожа¬луйста, а как простить - так иди подмойся. Часам к одиннадцати вламывается начальник. А сам довольный, просто блин масляный. Как будто эту ночь не с благоверной мегерой, дочерью началь¬ника ЛУРа провел, а с самой Мирей Матье. Мы тут же на него всем автобусом накрысились: хватит тут нам плохое настроение портить неприличными ужимками. Лучше бы думал, как премию получить. А он нам так загадочно повелительное наклонение от глагола мол¬чать через плечо кинул: - Ша. И за телефон, с нами даже не по¬здоровавшись. - Вася, привет. Как дела... как успехи... есть на что квартал обмыть? Мне это уже интересно стало и я отводную трубку потихонечку под ухо подсунул. А на проводе уполномоченный КГБ по заводу. - Хреново, Витек, - это он нашему шефу, - ни одного дела второй квартал. Накрылась моя пре¬мия. Ни за что начальство не поверит, что на таком большом оборонном предприятии и за полгода ни¬чего... Плохо работаешь, скажут. Тут нам шеф большой палец вверх вскинул и в трубку вальяжно пророкотал: - А у нас тут для тебя подарочек небольшой имеется. Боевой корабль из стоя вывели: штурвал и компас сняли. После обеда к нам опять кеп с катера нала¬дился Лазаря петь про свое водолазное белье. Ну мы его остограмили и сочувственно всем отделом по плечу похлопали. Прибежала, мол, с утра не срамши, Контора Глубокого Бурения и, как мы не от бивались, вырвала она это дело у нас силой. Диверсия, гово¬рят, боевой корабль из строя выведен. А это уже по их департаменту. А мы еще сопливые. - Ыыыыых! - выдохнул каплей горестно, - Налейте еще стаканчик, мужики. У этих сволочей я свое белье ни за что не вырву.

прикалолся я чето к старенькому. Самому смешно перечитывать. ХОЗЯИН! НЕ УВОЛЬНЯЙ! В середине семидесятых годов занесло меня в Алма-Ату с проверкой по Управлению. И надо было быстро смотаться за город передопросить свидетеля. Километров за семьдесят. Посадил нас местный майор в свою "трешку" и погнали. Думали справиться быстро, но припозднились. Обратно гнали уже под девяносто. И вот, километров в двадцати от столицы Казахстана, бывшей казачьей станицы Верной, за пригорком проносится мимо нас на обочине тучная фигура под зонтом и жезлом нам машет. Мы, натурально, внимания на него не обратили и дальше прем: некогда нам. Но километров через десять догоняет нас щупленький милиционерик на мотоцикле. (Я вообще никогда не думал, что казахи такими худыми бывают.) Прижимает он нас к обочине и заявляет авторитетно: - Хозяин дороги приказал обратно вернуться. Разворачиваемся за мотоциклом. Тормозим. Под кафешным зонтом, не знаю уж где спертым или у кого конфискованным, сидит в кресле старшина гаишный. Этакое нецке на полтора центнера. На голове вместо форменной фуражки платок носовой повязан узелками по углам. Сапоги рядом стоят, а ноги у него, в завернутых галифе, в тазике с водой находятся. Кайфует человек на работе. Жарко ему. Сидит он таким вальяжным богдыханом и проповедь нам читает с ленцой, но важным голосом: - Если бы ты, - это он майору, который за рулем сидел, - остановился сразу, то это тебе обошлось бы всего в десять рублей. Так как мне пришлось посылать за тобой своего человека, то это тебе обойдется еще в десять рублей. И так как ты не остановился сразу то еще десять рублей. Итого: сорок. - За что сорок? - спрашиваем, - По арифметике не сходиться. - А превышение скорости не считаешь совсем, дааа? По моему бы характеру, я эту сцену бы разыграл по полной программе. Здесь как в преферансе: сначала отдай чужие, и только потом отбирай свои. Но начальнику моему в город не терпелось: материал к делу подшить и законные сто пятьдесят принять. Не дослушав "хозяина дороги", он молча вынул свои красные корочки и сунул старшине в нос. Мы с майором последовали примеру. "Хозяин дороги" увидев перед собой сразу три удостоверения: подполковника, майора и лейтенанта... Хочешь верь, а хочешь не верь... Я больше такого никогда не видел. Представь себе: сидит человек прямо, гордо, ноги в тазу перпендикулярно земле... И вот, не меняя позы, не наклоняя корпуса, он моментально оказывается коленями в том же тазу и всеми своими полутора центнерами жира распластался на песке, с диким воплем: - Хозяин! Не увольняй!!! Плюнули мы на него и в город поехали. В Управлении все дела по быстрому переделав, домой к майору поехали водку пить. А у его калитки стоит баран веревочкой к забору привязанный. - Это еще откуда? - спрашиваю. - Это, наверное, хозяин дороги бакшиш прислал. - улыбается майор. - И чего теперь? - спрашивает мой подполковник. - Теперь из него бешбармак делать будем. - отвечает ему майор и подмигивает. - Так это что же?.. Взятка? - стал кипятиться мой подполковник. - А что мне его теперь: обратно к этому старшине везти на ночь глядя? - возражает местный майор. - Так он откажется. Не мой баран, скажет, и все тут. И не соврет, между прочим. Он наверняка кого-то на этого барана штрафанул. И вся любовь. Да успокойся ты: баран здесь и за взятку-то не считается. Так что не бойся. не к твоим же воротам его привязали. Кушать надо.

Цитата из #39Неплохо Сириона, но рвано. Дыхания не хватает, как говорят. Фактически рассказ, а замах на повесть, в которой не прописаны побочные линии. Просто жанровая нестыковка. Отсюда и многочисленные ***. Попробуйте с более коротких вещей. Вот Антоша Чехонте (он же Антон Палыч Чехов в литмолодомти) был весьма коммерческим писателем (всегда учитывал размер модуля который рассказ занимает на полосе газеты). Потом короткая весч давет возможность хорошо ее зализать на предмет шершавости языка. А насчет моей грамотности - так я же двоечник по русскому языку в школе. Так же как и Чехов.:))) Язык надо воспринимать на слух, как музыку. А зяпятые корректоры расставят. Какая повесть... и мысли у меня такие же :) "рваные" вот, вчера, выскочила с мыслью что надо купить хлеба, пришла в магазине, набрала хлеба, не забыв масло, соль, перец, лук... в общем хлеб какой-то объемный вышел :) Думала о колбасе... А в итоге оказалось что забыла кошелек :) Вы отлично пишите :) Мне очень нравится :) Уберите эту противную аватарку ;) Она делает вас просто ужастным! :) А вы добрый :)

Цитата из #42Какая повесть... и мысли у меня такие же :) "рваные" вот, вчера, выскочила с мыслью что надо купить хлеба, пришла в магазине, набрала хлеба, не забыв масло, соль, перец, лук... в общем хлеб какой-то объемный вышел :) Думала о колбасе... А в итоге оказалось что забыла кошелек :) Вы отлично пишите :) Мне очень нравится :) Уберите эту противную аватарку ;) Она делает вас просто ужастным! :) А вы добрый :) Он именно такой!!! Отвеццтвенно заявляю! ))

ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ С КОНФИСКАЦИЕЙ ЗА ТО, ЧТО ПО НАЦИОНАЛЬНОСТИ... РУССКИЙ. Служил тогда я в «четверке». В Ленинграде, на «Гидроприборе». В СССР еще, значит. И вот как-то раз, в радиотехнической лаборатории джинсы сперли. Да ты небось и не помнишь что такое в семидесятых годах фирменные джинсы были! Мы едва после обеда успели пивка принять, как нам и привалило. И должен тебе сознаться, что этот геморрой ох как ни в кайф пошел. Сиди тут до упора, дознавайся кто джинсы спёр. Допрос-то - тьфу, а писанины по три листа на каждого. Рабочий день уже кончился, а мы все как попки упражняемся, одни и те же вопросы талдычим. Часам к семи нам последнего впихивают. Зайцев с облегчением новый бланк на столе расправил и забубнил с привычной гнусавинкой: - Фамилия? - Гррриншпон. - Имя? - Валентин. - Отчество? - Хаймович - Национальность? Тут дознаваемый слегка запнулся и закартавил сдавленно: - Рррусский. - Чееево?! - аж задохнулись мы с Зайцем от неожиданности. - Рррусский. Могу паспорррт показать. Заяц о столешницу своими лапами оперся и привстал, нависнув над дознаваемым: - Значит так, Валентин Хаймович Гриншпон-Русский, ты джинсы у товарища спиздил? А тот в амбицию: - Да как вы смеете?! Да я буду жаловаться прррокуррроррру! Это с вашей стороны пррроизвол и клевета на советского человека. А Заяц, раздраженный Гриншпоновым качанием прав и свобод, в аффекте каблучищем в пол: бух! Бух!.. Громко так.... И рыкнул: - Да вот где у нас прокурор! У нас, кстати, прокурор зональный ниже этажом сидел. В аккурат под нашим кабинетом. Я поначалу струхнул от такого беспредела, что Заяц учинил, но, взглянув на часы, успокоился. Прокурор уже минут тридцать как домой скипнул. Он у нас был не из усидчивых. А Заяц тем временем на меня так зыркнет начальственно. Это у него, в отсутствии начальника отдела, в административном порыве бывает. И, затушив сигарету об стол, приказывает: - Боб, готовь группу на выезд. Джинсы брать будем! На выезд, так на выезд. Не в первый раз нам без прокурора крутиться. Тут главное что? Найти хоть что-нибудь! Любую херню, которую в протокол вписать можно. Ну и конечно лиц гражданской национальности по две штуки на каждого мента, чтобы в случае чего не говорили потом, что подбросили. Хотя, если я чего подбросить захочу - ты меня этими понятыми хоть облепи - подброшу. Шмонаем Гриншпонову квартиру на Лиговке. Час шмонаем, два шмонаем и... ничего. Вот тут-то нам всем, что обыск без санкции учиняли, аж потненько стало. Заныло под ложечкой. В глазах друг у друга читаем затравленно, что завтра поутру сначала прокурор будет с ласковой ленцой иметь наше начальство, а потом начальство будет иметь нас: в полный рост и во все дыры. А у начальства нашего садомазохистский комплекс с явным уклоном в садизм. Даже когда мы и не виноваты. А тут обыск без санкции! И ляпнуло же этого педрилу назваться русским. Сказал бы еврей - внимания бы никто на него не обратил. Допросили бы и дело с концом. Гуляй, Валя! Я уже к носу прикидываю, что Заяц в приватной беседе с замполитом всё на меня спихнет. А я и так главным за любой беспредел в отделе. Ну люблю иногда пошутить. Только не всем гражданам это нравиться. Жалуются. В момент кульминационного скисания Заяц вынул из шифоньера обувную коробку и машинально отставил в сторону. Потом так неестественно дернулся, схватил ее обратно, а глаз дурной, недоуменный. Ладошкой коробку на вес прикинул и сунул мне: - Глянь, Боб. Я глянул. Епишкина мама! Коробка была полностью забита радиодеталями. - Валентин Хаймович, - спрашиваю я русского елейным голосочком и сам к себе прислушиваюсь: не спугнуть бы, - А это у вас откуда? - Это, - поспешно закартавил подозреваемый , - непрррикосновенный запас лаборрраторррии. Сами знаете, товарррищ лейтенант, как сейчас с рррадиодеталями. Вот они у меня и хррранятся. Как в снабжении перрребой - так я их в лаборрраторррию и несу. Сколько надо. Заяц развернулся к летёхе, что протокол составлял: - Серёга, пишешь? - Пишу. - равнодушно отозвался тот. А я к нему через плечо заглянул: молодец, правильно пишет: «Подозреваемый сознался, что найденные, в неучтенном количестве в обувной коробке в нижнем ящике платяного шкафа, радиодетали он похитил в радиотехнической лаборатории завода «Гидроприбор». Протокольчик нам шесть понятых подмахнули. Мы при них коробочку опечатали. И русского Гриншпона за шкирман и, с горячей головой, но чистыми руками, в КПЗ заперли. В отделе быстренько вызвали эксперта и в его ожидании кофейком оттягивались. Эксперт приехал недовольный такой - мы его с бабы сняли. В самое, что называется, не вовремя. Ну это ничего: чтоб служба медом не казалась. Подсчитали мы детальки, рассортировали их по кучкам, проставили оптовые цены, умножили их как полагается на три и сами охренели от результата - восемь тысяч рублей! В особо крупных... - Значится так... - изрек Заяц, - Берешь, Боб, машину и везешь этого русского в «Кресты». В КПЗ нам его УПК держать не дозволяет. В «Кресты», так в «Кресты». Я что? Я человек подневольный. Начальство приказало - я сделал. Короче, сдали мы его в «Кресты» и по домам - баиньки. И так с ним до часу ночи проваландались. Утром, едва дверь в кабинет открыл, как по селектору начальник отдела верещит, будто ему кто яйца отвинчивает: - Зайцев, Ледов - ко мне! Прыжками!!! Мы на вытяжку. Когда у нас начальник блохой укушенный или женой неудовлетворенный, с ним лучше всего в ефрейтора поиграть. Быстрее успокаивается. - Куда жида дели, сволочи?! - Так, в «Кресты» сдали, товарищ подполковник. Вот справка. - Нет его в «Крестах».- начальник аж взвился над креслом, - Жена его с утра не срамши явилась с передачей. А ей в ответ - нет у нас такого. Куда жида дели?! Молчать, я вас спрашиваю! По голове и в Мойку!? Эта чертова баба уже два часа весь Питер на уши ставит. Даю вам час. Марш в «Кресты» и без живого жида мне на глаза не показываться. Тоже мне... борцы с мировым сионизмом. Мы в «Кресты» натурально - мухой. Всю картотеку перерыли. Нету в допре нашего Гриншпона. Мы ещё раз все задом наперед перелопатили - нет. Хоть ты тресни! Подвел гад под монастырь. Не знаю как, но отомстил, падла. Тут, на наше счастье, местный кум в помещении нарисовался. Мы к нему с мольбой, наперебой сигаретами угощать: - Вася, выручай! Вчера к тебе жида привезли. Вот справка. А в картотеке его нет. Куда он мог деться? Нам без него никак нельзя... Жизни не будет. - А в женской картотеке смотрели? - лениво пошел он навстречу. - Не-а... - помотал я головой. - А что? Уже успели? - гаркнул довольный Заяц. - У нас этого сколько хочешь, - кум оттопырил губу, - эти зассыхи из картотеки совсем мышей ловить перестали. Залез я в женскую картотеку и точно - вот она. Гриншпон Валентина Хаймовна. По национальности - русская. Только-только от этой дружбы народов с еврейским народом отвертелись, как мне же его на следствие сунули. Мол, не ссы, Боб, дело не потливое - быстро справишься. Да дело вот оно - готовенькое. Но только его в суд оформлять... Иной раз легче при попытке к бегству пристрелить, чем этой писаниной маяться. Вот в один из таких ударных денечков подследственный мне и картавит: - Мне жена таки наняла адвоката. Когда я могу с ним повстррречаться? - Где наняла? - спрашиваю. - Как где? - удивляется, - В коллегии адвокатов Ленингрррада. - В городе, значит... - констатирую, - А ты где работаешь? Помнишь еще? На о-бо-рон-ном предприятии! У твоего адвоката допуск есть?.. Нет. Так вот, гражданин расхититель социалистической собственности, тебе государство бесплатного адвоката дает. С допуском. Цени заботу. - И скоррро ли я его повстррречаю? - Жди. Он сейчас с твоим делом знакомиться. Появился адвокат. Шайба здоровая, под два метра. Из бывших афганцев. Он в полку у Грачева разведчиком служил. Чисто выбритый, опохмеленный... Зашел в кабинет, смерил русского Гриншпона сверху вниз и вопрос ему по существу дела: - Это ты, сука, у государства дефицитные радиодетали пиздил? У того аж очки подпрыгнули: - Пррростите, а вы кто?! Мой адвокат или прррокуррроррр?! А тот ему: - А тебя это ебет? - и к нам повернулся, - Здорово, мужики. Вот в общем-то и всё. Да, конец этой истории прямо как у Зощенко. Судья - Яковлев - оказался тоже человеком с чувством юмора. Припаял Гриншпону двенадцать лет с конфискацией за хищение госсобственности в особо крупных размерах. А ты говоришь, что у нас человека только за то, что он по национальности русский и посадить нельзя. Еще как можно.

ЧУДО. Сидим мы как-то в дежурке. День простойный выдался. И от нечего делать анекдоты травим, веселим друг друга. А Вовка Максимов, старший опер, сидит за столом мозгами набоку и все в дел строчит. Когда нам анекдоты надоели, мы его стебать принялись: - Пиши, пиши, канцелярская крыса. Нет, мужики, истинный Аккакий Акакиевич: перышком скрып, скрып... скрып, скрып... Слышь, Вов, а шинель у тебя есть? Канцелярской крысе без шинели не положено - это еще Гоголь писал... Минут двадцать наши доставания он игнорировал, а потом не выдержал, встал из-за стола и крикнул: - А пошли вы все на хуй! И тут произошло чудо. Репродуктор, который на шкафу стоял и уже два месяца в молчанку играл, что с ним не делай, вдруг сам включился и красивым женским голосом произнес: - Вы слушали детскую передачу “Три буквы из азбуки радиста".

РОЖКИ. Году в семьдесят девятом пришел как-то дед в Гатчине в милицию заяву подавать, что у него из сарая теленка двухмесячного увели. А оперу дело заводить ох как не хотелось. Мелочевка. Вор давно уже телятинкой водку закусывает, а у тебя висяк, который не спишешь. И начал он деду возражать: - А может, у вас теленка и не украли вовсе? Может он сам ушел? - Не мог он сам уйти, - отпирается дед, - сарай же на запоре. - И что за запор такой? - интересуется опер. - Щеколда кованая. Ни за что ему дверь не высадить. Малой еще. - А рога у теленка были? - Рога? - Рога, рога... Были у него рога? - Рога были. -Большие? - Да откуда у двухмесячного теля большие? Маненькие. - А щель в двери была? - Как не быть? Сарай - не дом. - А мог он свой рог в щель просунуть и щеколду им поддеть? Дед почесал затылок, померил на пальцах и заявляет... под протокол: - Мог. - Тогда вот что. - итожит довольный опер, - Давайте объявление в газету, что пропал теленок. Нашедшему вознаграждение. - Какое такое вознаграждение? - насторожился дед. - Ну что у вас в хозяйстве есть ненужного. - Велосипед трофейный, старый. - Вот его и посулите - мальчишки теленка сыщут. А недельки через две приходите. Не вернут теля, тогда и дело заведем. Дед дал объявление в районку, что пропал теленок и нашедшему домашнее животное вознаграждение - велосипед фирмы «Дукс». Опер это объявление из газеты аккуратненько вырезал и в дело подклеил с указанием числа и номера газеты. Через полмесяца, как и было условленно, приходит дед в органы. Теленка ему не вернули и на велосипед, даже фирмы «Дукс», никто не позарился. Приходит и желает, чтобы ему дело завели и теля похищенное разыскали. А от него все отмахиваются как от августовской мухи. Дед обиделся, но настырный попался - к зональному прокурору жаловаться полез. Бучу поднял... Прокурор опера к себе на ковер вместе с начальником отделения ставит... А опер спокойненько ему дело открывает и дедово объявление газетное показывает. Дед, мол, гнилой насквозь: сам своего теля проворонил и теперь решил нас заставить ему частную буржуазную собственность восстанавливать.

Цитата из #42Какая повесть... и мысли у меня такие же :) "рваные" вот, вчера, выскочила с мыслью что надо купить хлеба, пришла в магазине, набрала хлеба, не забыв масло, соль, перец, лук... в общем хлеб какой-то объемный вышел :) Думала о колбасе... А в итоге оказалось что забыла кошелек :) Вы отлично пишите :) Мне очень нравится :) Уберите эту противную аватарку ;) Она делает вас просто ужастным! :) А вы добрый :) Какие трогательные слова ))) Особенно про лук )))))))))))))))))))))))) Мэм... как у Вас получается играть словами. Виден опыт. Вы, собстно кто по профессии?

ГРИМ , КОСТЮМ И ТАНКЕР. Закончили мы на “Признании доктора Ивенса” подготовительный период и только на натуру под Новороссийск намылились, как прибывает к нам в группу новый администратор. Прямо с улицы. Эрик Вайсберг - директор картины - осмотрел его внимательно: - В кино, значит, работать хочешь? А зачем? Тот вдохновенно ответствует: - Ну надо же у камелька что-то внукам рассказывать. - А камелек уже есть? - Пока нет. - вздохнул новенький. - А он на него наворовать надеется. - вякнул кто-то из администраторов. - Я вам поворую. - сделал Эрик внушительное лицо и занялся новичком. - Что внучатам рассказывать у тебя будет с избытком. Не беспокойся. А пока, дорогой, лети в Одессу. Возьмешь там лихтваген и перегонишь его в Новороссийск. Срок - неделя. - А как? - тупо и преданно уставился новенький на директора. - Что как? - не понял Эрик. - Перегонять как? - Молча! - Эрик начал уже сердиться, хотя вида еще не подавал, - Своим ходом. Потом паромом на Кавказский берег. Дальше опять своим ходом. Ясно? - Ясно. - с готовностью ответит новоиспеченный киношник и прямиком во Внуково попилил. Прилетел в Одессу. Забрал без проблем с тамошней кинофабрики лихтваген, на котором и въехал с помпой в морской порт: - Где тут у вас паром на Новороссийск? А портовики на него глаза вылупили: - Какой такой паром? - Мне сказали, что у вас тут прямой паром в Новороссийск. У меня съемки срываются. Мне туда эту бандуру срочно доставить надо. А портовики сомневаются: - Вот в Варну, это точно, есть такой проект - паром пустить. А в Новороссийск никакого парома у нас отродясь не бывало. Тут уж к бабке не ходи. - А что есть? - отчаянно завыл администратор. Жалко его одесситам стало. Да и опять же кино все любят и всегда за честь почитают чем-либо помочь. - Сейчас у стенки танкер стоит каботажный пустой. Без фрахта. Может на нем? - Грузи! - обрадовано заорал администратор. Как грузили лихтваген на танкер - это песня. Смотреть на это сбежался весь Одесский порт. Лихтваген - это передвижная электростанция на “урале” - тонн ...надцать живого весу. А танкер пустой. От такого резкого подъема центра тяжести танкер с боку на бок, как уточка, на месте переваливается безо всяческих человеческих усилий. Капитан фуражку на лоб сдвинул, репу чешет: - Эдак, - тянет, - штормику балла три случись, то ко дну пойдем точно. - Вот и хорошо, - затараторил администратор, - у меня еще здесь дел навалом. Я потом туда самолетом... И вас встречу. А вы плывите себе спокойненько. - Вот что, парень, - капитан восстановил нормальное положение фуражки, - сгружай свою бибику. - Как это сгружай? - А вот так. Сгружай и все. Плавает говно в проруби, а мы по морю ходим. - Фуууу... - отлегло от сердца у киношника, - Господи же ты Боже мой. Извините, коли чего не так, сухопутного, необразованного. Идите себе с Богом, только через неделю лихтваген в Новороссийске должен быть. Через пять дней уже Новороссийский порт целиком на уши встал, когда танкер с лихтвагеном на палубе, с сильной бортовой качкой при полном штиле, в Цемесскую бухту ввалился. Сгрузили лихтваген на пирс. Тут капитан администратору бумажку протягивает: - Попишите справочку. Только администратор в нее глянул, так у него и матка чуть не вывалилась. Справочка была на двадцать три с половиной тысячи. Рублей, естественно. За использование танкера. А тогда, если помнишь, в шестьдесят восьмом году, “волга” всего пять с половиной косых тянула. И даже на черном рынке за нее больше восьми тонн никто и никогда не просил. Разве что с грузин. Капитан, видя оторопелость заказчика, быстренько его утрамбовал: - Да вы не беспокойтесь понапрасну. - и улыбается хитро, - Это только так - проформа, что работа нами выполнена. Деньги мы уже инкассо сняли. Кстати, вы гарантийное письмо на неделю писали. Так вот: еще два дня я у вас в полном распоряжении. - И что мне с вами делать? - А что хотите? Хоть на рыбалку. Принял непутевый киношник в гостиничном номере хорошенько на грудь в полном одиночестве. А что еще остается делать, когда внезапно, от большого служебного рвения, под статьей о растрате государственных денег окажешься. И так на “Мосфильме” два капитана с Гагаринского ОБХСС считай, что прописались. Так этим волкам только дай порвать. Безвыходность его отчаянного положения развеяли прибывшие костюмерши, которые поведали, что Бондарчук - заглавный наш герой - отдыхает рядышком, в Анапе. Где наш оператор - бондарчуковый кореш Вадим Юсов - доснимает ленту какому-то дебютанту. Рванул администратор в Анапу на крыльях Гермеса, посредством новороссийского такси: - Сергей Федорович, я Виктор такой-то с вашей группы. У меня для вас танкер есть на два для. - выпалил единым духом. - Какой танкер? - удивился метр, - В сценарии никакого танкера не значится. - Белый. Тут Бондарчук усмехнулся и Юсову говорит: - Бросай, Вадик, эти засымки. Поехали на танкере рыбку половим. А тот ему возражает обстоятельно: - Никак, Сереж, нельзя. У меня же график. Кино снимать надо. Да и режиссер не отпустит. - Кто? - Режиссер. - А где ты тут, Вадик, режиссера видел. Он пока еще мудня - заготовка. Подающая надежды, но заготовка. А ты у нас заслуженный деятель, как-никак... Ну хочешь: я его сам попрошу? Позвали дебютанта и Бондарчук его ласково так, вежливо, баз нажима, просит: - Вы мне Вадим Иваныча на пару деньков отпустите? Рыбку половить очень хочется. А тут оказия подходящая. Дебютант стоит ни жив, ни мертв. График к черту летит. Профпригодность под вопросом, естественно. А тут тебя народный артист, лауреат, член коллегии Госкино СССР просит оператора на два дня отпустить. И неизвестно что хуже: картину задержать или Бондарчуку отказать. - Конечно, конечно, Сергей Федорович, какой разговор. Сейчас же выходные по группе объявлю. Отдыхайте на здоровье. Тут Бондарчук обернулся с улыбкой к Юсову: - Вот видишь, Вадик, а ты боялась. Прибыли на танкер. С удочками, камерой, сумкой подозрительно звякающей. Кэп их у трапа встречает, важный такой. Еще бы: сам Пьер Безухов с Отелло в одном флаконе на его танкер прибыл. А Юсов его с ходу и ошарашивает: - Чье корыто? А у Вадим Иваныча особенность такая мимики: никогда по выражению лица не поймешь шутит он или всерьез что-нибудь оттопыривает. Капитан мрачно в амбицию: - Мое судно. - Ну так заводи. - просипел Бондарчук примирительно. Выгребли в открытое море, берегов не видать. Застопорили. Удочки забросили. А рыба не клюет. Не хочет. Бондарчук администратору выговор: - Плохой, Витюша, ты мне танкер подсунул. Тот ни жив ни мертв. Понял, что карьера киношная безвозвратно им загублена, так и не начавшись. И хорошо еще, если без срока тюремного с киностудии полетит. Засуетился вокруг Бондарчука, удочки сматывает, шестерит, не зная, что этого Бондарчук как раз и не любит. А Юсов камеру расчехлил и лупу видоискателя замшей протирает: - Хорошо-то как, Сережа. Эх, брошу все, выйду на пенсию. Рыбку буду ловить и мемуары писать: “Двадцать лет за лупой”. Через неделю после танкерной рыбалки прилетает в Новороссийск Вайсберг и администратору сразу вопрос по существу: -Виктор, что это за авизовка странная из Одессы пришла на жуткую сумму. За танкер какой-то. Это ошибка, что ли? Не успел удрученный Витюша и рта разинуть, как Бондарчук директору просипел: - Эрик, тут нет никакой ошибки. Мне в голову неожиданно пришла замечательная идея о том, как доктор Ивенс посреди океана, на носу танкера размышляет о мироздании, о судьбе, о человечестве... - Но, Сергей Федорович, - перебил его Вайсберг, - а как же грим, костюм? - Все слышали? - одернулся Бондарчук, - Я снимаюсь без грима и в этом костюме, - потрепал он себя за лацкан собственного пиджака. Ну, Слава Богу, снимаем мы “Признание доктора Ивенса” по графику. Фантастику про пришельцев, но без голливудских прибамбасов, на психологии. Месяц уже в Новороссийске проработали. Все как всегда. Кадр - его же двенадцать-пятнадцать служб разом лепят, а уж какая-нибудь из них да проколется. Дня без этого нет. Тогда все сидим, курим, пока виновные ударно вкалывают. В одну из таких задержек мимо Бондарчука у микрофона и Виктор пробежал, как молодому и положено весь задроченый и в мыле. Тут его Бондарчук ловит за хвост и спрашивает: - Витя, ты мне когда бутылку коньяка поставишь? А тот впопыхах не въехал и спрашивает ответно: - А за что, Сергей Федорович? Тут Бондарчук от такой черной неблагодарности чуть не задохнулся, возмущаясь. И в микрофон, на всю площадку: - И эта сука спрашивает еще: за что? Эрик. Ээээрик!!! Завтра: грим, костюм и танкер.

Цитата из #45ЧУДО. Сидим мы как-то в дежурке. День простойный выдался. И от нечего делать анекдоты травим, веселим друг друга. А Вовка Максимов, старший опер, сидит за столом мозгами набоку и все в дел строчит. Когда нам анекдоты надоели, мы его стебать принялись: - Пиши, пиши, канцелярская крыса. Нет, мужики, истинный Аккакий Акакиевич: перышком скрып, скрып... скрып, скрып... Слышь, Вов, а шинель у тебя есть? Канцелярской крысе без шинели не положено - это еще Гоголь писал... Минут двадцать наши доставания он игнорировал, а потом не выдержал, встал из-за стола и крикнул: - А пошли вы все на хуй! И тут произошло чудо. Репродуктор, который на шкафу стоял и уже два месяца в молчанку играл, что с ним не делай, вдруг сам включился и красивым женским голосом произнес: - Вы слушали детскую передачу “Три буквы из азбуки радиста". Эта история мне особенно понравилась! :) Есть еще? :)

Цитата из #47Какие трогательные слова ))) Особенно про лук )))))))))))))))))))))))) Мэм... как у Вас получается играть словами. Виден опыт. Вы, собстно кто по профессии? Рефреижеитатор :) Хи-хи-хи-хи-) Я - маааааааленькая юристка :) Не то что Леди_ Винтер :) (я с нее пример буду брать! Это.. мой кумир! ;) ) А что вы подумали? :) Писательница? ;)

Цитата из #50Рефреижеитатор :) Хи-хи-хи-хи-) Я - маааааааленькая юристка :) Не то что Леди_ Винтер :) (я с нее пример буду брать! Это.. мой кумир! ;) ) А что вы подумали? :) Писательница? ;) Аха написательница протакоЛОФФ ;) Престижатор в седьмом колене )))))))))))

Вот у меня все время что-то берут... И хоть бы кто-нибудь что-нибудь дал...

Цитата из #52Вот у меня все время что-то берут... И хоть бы кто-нибудь что-нибудь дал... Вы правильно говорите...у вас - берут...дык и вы БЕРИТЕ...а так не дадут - ждать можно довольно долго;)

Лана вам лаяться... вот еще почитайте... ТЫ КТО ТАКОЙ? Было это в конце шестидесятых годов. Снимали мы детскую фильму про то, как пионеры на слете шпиона обезвреживают. Натуру выбрали на дальнем востоке, для экзотики. Но незадача вышла. Сняли все, кроме прибытия и отбытия теплохода, А действие как раз на нем. Ну забыли - бывает. А в Москве уже ноябрьские отгуляли. Навигация того... тю-тю. Основная группа по графику в павильон вошла, а меня - оператора комбинированных съемок - решили отправить в единственный незамерзающий порт Советского Союза этот самый пароход снимать. Взяли мы с ассистентом камеру и поехали на Кавказ. Приезжаем в Батуми, а там всего две гостиницы: одна - клоповник, другая - Интурист. Сам понимаешь, в клоповнике нам жить не улыбалось, а в интурист нам без всепролазной мосфильмовской администрации не осилить самостоятельно. Только я уже к тому времени ушлый был, пообтерся. Всегда, на всякий случай, возил с собой несколько бланков “Фитиля”. Написал я на этом бланке, от руки, письмо директору гостиницы, что, мол, “Фитиль” лично его просит поселить двух своих сотрудников. Предварительно у дежурной имя-отчество директора спросил. Та сказала, но предупредила, что зря все это. Все равно не поселит. Но я занял пост у кабинета и жду. Выходит директор. Я к нему: вот, мол, тут письмо на ваше имя... А он от меня, как от мухи, отмахивается: - Нэт мэст... Нэкуда сэлить... Не просите... - Да вы только посмотрите от кого письмо. - настаиваю я, а сам его под руку беру, чтобы не сбежал. Он глянул... Только на бланк... И тут уже сам меня под руку перехватывает т в кабинет к себе втаскивает. Стол моментально накрыли: коньяк, фрукты, зелень... - Да, товарищ Камаринский, - сокрушенно говорит директор, а сам, тем временем, коньяк разливает, - нарушаем. Как на духу скажу: нарушаем. Лук на базаре за наличные покупаем. А что дэлать? Если его в государственной торговле днем с огнем не найдешь? А Интуриста кормить надо?.. - и хитровато так прищурился, - А ви что сюда снимать приехали?... Я ему честно отвечаю, что задание у меня: снять как теплоход отчаливает из порта и как причаливает. И всё. - Э... - смеется он и ласково мне пальчиком грозит, - Знаэм, знаэм... Сэкрэтно, да? - Одно, - говорю, - могу вам точно гарантировать, что гостиницу снимать не будем. - И то хорошо. - довольно подытожил директор и разлил коньяк. Выпив, по селектору вызвал дежурную: - Колбатоно, ты нэмцэв из люкса пэрэсели. Там тэпэрь товарищи из “Фитиля” жить будут. Поняла? - Поняла, батоно Автондил. - спокойно ответила та и вышла. - А с транспортом у вас как? - продолжал выпытывать директор. - Как всегда - такси арендуем. - Слюшай, ара, зачэм такси, зачем такси... - обрадовался он, - Я тэбе “волгу” дам. Черную! - Неудобно нам вас так обременять, - отвечаю, - Такси проще. - Не обижай, генацвале, - директор разлил еще по одной, - я тоже кино люблю. Завтра машина у подъезда стоять будет. Шофера Гиви зовут. Как вошли мы с ассистентом в номер, так и ахнули: ковры, хрусталь, биде, мягкая мебель... Монтана! За всю свою киношную жизнь я никогда так шикарно не жил. В лучшем случае одноместный номер. С утра мы никак не могли отвязаться от Гиви. Пристал как банный лист, что хоть до таксопарка, но нас довезет. Зачем таким людям пешком идти. Несолидно, мол, а там смотрите. По дороге узнал, что нам сегодня необходимо в порт и обрадовался как ребенок, право слово: - Дарагой, зачэм врэмя тэрятем? - и развернулся круто к морю. Но в порту нас ждал большой облом. Отходит единственный пассажирский теплоход в 23.30, а приходит в 4.05, утра. И больше ничего нет и не обещают. А нам пароходик при солнечном свете, по сценарию, снимать надо. Отбиваю в Москву телеграмму: так, мол, и так... Нет парохода при свете солнца. И выдвигаю предложение: может снять, что есть и домой? А нам в ответ приказ жесткий: что хотите делайте, но чтобы пароход был какой нужен. Хоть месяц там сидите. Мы и сидим. Нам не кисло по поздней осени в субтропиках пузо погреть за казенный счет. Утром наведаемся в порт: узнаем, что никаких изменений в расписании нет - и на пляж. Благо температура воды еще радоваться жизни позволяла. В общем вышел нам второй отпуск. Мы Москву снова бомбардируем телеграммой, для очистки совести. А нам опять ответ категорический: без парохода не возвращаться. Но все хорошее имеет привычку заканчиваться. 30 ноября зазывает нас к себе в кабинет директор гостиницы, ставит коньяк и сообщает, что на День Конституции, 5 декабря, будет прогулочный рейс катать передовиков производства из Батуми в Поти и обратно. Днем. И хитро добавляет: - Ну вот я вам помог информацией, так и ви мне, всё-таки скажите: пароход - это я понимаю, не дурак, - прикрытие. А что на самом дэле? Кого в “Фитиле” продернуть хотите? Как нам ни трудно было: все же его коньяк пьем, но отвертелись от прямого ответа. Развели киселем семь верст до небес, напустили туману псевдовосточным красноречием; но больше всего налегали на длинные льстивые тосты в честь хозяина стола. Короче: дело сделано. Сняли мы пароход белый беленький. Как он отваливает в Батуми. И на Гиви в Поти рванули. Опередили пароход и сняли, как он в Поти к стенке причаливает. Все. Работа закончена. Отвез нас Гиви на вокзал, помахал ручкой и мы в Москву... Ту-тууу. А в Москве, пока мы пузо грели на югах, режиссер благополучно не справился с монтажом. Его отстранили и вместо него Ролан Быков пленку клеит. Так он нас и спрашивает: - Какого черта вы целый месяц на югах просидели? - Пароход ждали. - Какой пароход? Какой пароход, ребятки? У нас все действие давно в поезде разворачивается. Кстати, там, под Батуми, ущелье есть одно. Очень по пейзажу дальний восток летом напоминает. Так вот вы мне снимите, как по нему поезд едет. Садимся с ассистентом в купе и опять на Кавказ пилим. Но на этот раз я попросил мужиков из “Фитиля” настоящее письмо мне сделать. Они не чинились: бутылка коньяка и вся недолга. Но зато письмо было у меня уже со штемпелем. Все честь по честь: хоть по телефону исходящий проверяй. Приезжаем в Батуми, идем к Автондилу, а он, обиженно так, говорит: - Ну зачэм второе письмо было писать. Что я вас в лицо не знаю?.. Номер тот же? - подмигнул он нам. - Тот же. - радостно согласились мы. - А я сразу понял, что ви в прошлый раз только на развэдку приезжали. - довольно потирая руки, полез он за коньяком, - Пароходом прикрылись, а сами вынюхивали: кого бы нам тут за яйца повесить? Очэнь хытрый ваш журнал. Очень хытрый. Да и как не быть хытрым? Как бы ви тогда таких бальших людей на весь экран полными мудаками прэдставляли? И, понизив голос, интересуется: - А сэйчас кого снимать приехали? Я никому не скажу. По секрэту... А? Я ему честно отвечаю, что есть тут ущелье одно. Очень на дальний восток летом похоже. Нам там проходящий поезд снять надо общим планом. И все. - Вай, вай, вай... - обрадовался он, как ребенок, и замотал головой, - Батоно Володя, ви такой же конспиратор, как Сталин в Батуми. Кстати, ви в нашем музээ были? Обязательно посэтите. Там такое есть, - тут он нам подмигнул, - что в ваших московских музэях давно в ящик заколотили и никому не показывают. Ездим каждый день в ущелье снимать поезд. Естественно, на черной “волге”, с Гиви. Он при нас как неотлучный соглядатай. Но поезд по этому ущелью ходит только раз в день. В 12.05. А у нас как всегда: то солнца нет и сиди-жди, то солнце есть, но на небе тучек нет; а то и солнце есть, и тучки есть, но камера пленку зажует; а то все нормально, да тучка солнце закроет. Сидим на горке, поезда ждем. Камера под зонтиком. Рядом досторхан расстелен: вино, фрукты, зелень... Гиви шашлык невдалеке жарит. Рай одним словом. Жалко было с местом расставаться, когда на седьмой день поезд мы все же сняли, какой нужен и надо было в Москву собираться. А тут как раз сезон сбора мандаринов поспел. Мы к Автондилу за посредничеством. Он, с великой радостью, отвез нас в колхоз. Выбирай любые сам и плати по госцене в кассу. Сколько душе угодно. Набрали мы по большой картонной коробке себе и еще пару коробок для группы прихватили. Цены-то по себестоимости, не рыночные. А вот на вокзале затычка вышла. Идет милиция вдоль состава и выбрасывает коробки с мандаринами прямо на перрон. Это они так с торгашами борются. С их нетрудовыми доходами. Я сижу в купе - ни жив, ни мертв. Вагоны считаю: сколько им до нашего осталось. А мандаринов жалко - сил нет. Я их такие отбирал, каких даже на московских рынках не встретишь, не то что в госторговле. Не мелкие и зеленые, а оранжево-красные, сладкие и размером с марокканский апельсин. Тут от вокзала прямиком к нашему вагону бодро так, энергично, вышагивает милицейский майор в сопровождении сержанта. Вскакивает в вагон и кричит: - Кто Камаринский? У меня все внутри оборвалось. Настучали уже - думаю. Не иначе, как Гиви. А делать нечего - пошел сдаваться: - Я Камаринский. А в чем дело? Тут майор мне честь под козырек отдает: - Счастливого пути, товарищ Камаринский. В общем весь состав вычистили. У одного меня только мандарины. А на границе России и Абхазии еще один шмон мандариновый. Ну, думаю, не там, так тут отымут. А милицейский капитан, что шмоном руководил, подходит к нашему купе и спрашивает: - Кто Камаринский? - Я Камаринский. - Счастливого пути, товарищ Камаринский. - и тоже руку под козырек. Прошло пять лет и об этой истории я уже и забывать начал, как с совсем другой картиной опять занесло меня киношной судьбой в Батуми. Выехал я позже основной киногруппы. Даю телеграмму: “Встречайте с аппаратурой. Камаринский”. Приезжаем в Батуми и первого, кого мы видим - Гиви. Ну и разозлился же я: - Гиви, - говорю, - тебе что больше делать нечего, как меня встречать? У меня аппаратуры на целый автобус, а ты мне “волгу” подаешь. - Ничэго, батоно Володя. Все размэстим. Кое как утрамбовали все в “волгу” и привезли в гостиницу. В тот же номер. Только помылся и собрался лечь спать, как приходит ко мне директор картины и кричит на меня: - Ты кто такой? - А ты что? Меня не знаешь? - отвечаю по одесски. - Нет, ты кто такой? - Володя Камаринский, оператор комбинированных съемок. А в чем дело? - В чем дело? В чем дело? С этого следовало и начинать. Вчера, в час ночи, ворвался ко мне в номер с твоей телеграммой директор гостиницы и кричит: “Выселяй режиссера! В этом номере Камаринский привык жить!”

ПОСОЛЬСКАЯ НЕ ТОЛЬКО ВОДКА. Никогда не обращал внимания на то, что в обиходном дипломатическом лексиконе много словечек из лагерного сленга прижилось: "на какой срок приехал?", "русская колония", "по какой ходке в стране?" Только в Африке послабления допускались на общения с западными дипломатами в быту. Не с неграми же нам водку пить? А в остальном действительно будто за колючей проколкой сидишь, хоть и весьма комфортабельно. Когда служили мы в Эфиопии, то там вообще такое разворачивалось в открытую, что в других советских амбасадах старались скрыть поглубже в подпол и не высовывать. Посольство СССР стояло в городе на отшибе и занимало гектаров около сотни: наследство еще Российской империи. Там посол на территории настоящий зоопарк развел, чтобы хоть как-то скрасить тот серпентарий, каковым посольская жизнь в середине семидесятых была. Да и негусу подражал. Эфиопский император был страшным поклонником львов и у него по дворцу штук восемь бегало без привязи. Ручных, естественно. Однажды новый болгарский посол ждал аудиенции на первом этаже дворца на предмет вручения верительных грамот. Весь первый этаж напоминал бывший музей подарков Сталину. Ходил посол от витрины к витрине, любопытствовал, руки за спиной держа вместе с грамотами от Живкова. Тут чует: руки становятся мокро-жаркими. Оглядывается... А это его здоровенная львица по ладоням лижет. Аудиенцию пришлось отложить по причине медвежьей болезни посла. Так вот и жили: зоопарк на территории, серпентарий в помещении. Половина посольства - ГРУ, вторая половина - КГБ. Все под погонами, кроме посла, советника-посланника и консула. Не знаю как сейчас, а тогда это рядовая практика была. Грушники еще ничего ребята, поинтеллигентнее, с соображалкой. А вот кагебешники... только что строем не ходили. Например: каждый год отпускались средства на приобретение персональных автомобилей. ГРУ выдавало деньги и все: покупай что нравиться в пределах выделенной суммы. А КГБ настаивало на покупке только "датсунов". Почему именно "датсунов"? А хрен его знает, но инструкция такая была. В Дели, в Индии, помню этот маразм дошел до своего апофигея. До того, что местный дилер японской фирмы, выполнив заказ посольства на партию голубых "датсунов" (там комитетчики закупали машины не только одной марки, но и одного цвета ежегодно) больше ни одного голубого " датсуна" в страну не ввез. И целый год вся индийская столица резвилась на голубой "датсун" - вон КГБ едет! А какие скандалы семейные на дипломатической почве проистекают... На родине такое и не снилось никогда. Скандалить во весь голос и бить посуду - ни-ни... Враз настучат , что в быту плохо живешь и не выездным сделают. а тогда какого хрена под погоны шел? Языки экзотические зубрил? Неееет... Скандалы у нас проходили такие: сидит первый советник, полковник комитета и золенгеновскими ножницами с умильной рожей МОЛЧА жене норковую шубу узорами выстригает. А та тоже МОЛЧА, с такой же умильной рожей неторопливо и со вкусом рвет на мелкие клочочки пятнадцать тысяч чеков на "волгу" им накопленные. А все потому, что жена первого советника живет с пресс-атташе, а жена пресс-атташе живет со вторым советником, а жена второго советника живет с помощником военного атташе, а жена помощника военного атташе... но в обиходе все изображают дружную советскую семью, хотя все всё друг про дружку знают. Главное в дипломатии что? Правильно: чтобы ПУБЛИЧНОГО скандала не было. Вот мне и стало тошно жить в этом блядобоксе с молодой женой. Сняли мы квартиру в городе. Шикарную, по московским меркам, квартиру. В трех этажах. Жена и тарелки не вымыла за все четыре года пребывания в Аддис-Абебе. Просто грех было не воспользоваться служанкой, если она всего пятьдесят эфиопских долларов в месяц обходилась и была от этого просто счастлива. А служанки в столице были все из племени Тигра - очень чистоплотные. И вот в такой атмосфере всеобщего бардака и стукачества, каждый свежий человек из Союза на вес золота был. Тут уж все старались его заполучить к себе на оттяг и напоить как следует. Ему же только за Россию рассказы рассказывать, а нам тащиться и ностальгией мучиться. Жить за этой заграницей хоть и денежно, но тягостно. И престижно только у нас. В цивилизованных странах, тех что раньше колонии имели, работает за границей только тот олух, кто дома устроиться не может. Ну так же как у нас в Сибирь или Казахстан москвичу по распределению попасть. Вот мы как-то заполучили первыми в свою городскую квартиру корреспондента "Советского спорта". А быть первым в свежей информации - это как право первой ночи. Душу греет, что всех остальных козлов обошел и пиршествуешь. Просидели мы с ним за представительской водкой часов до четырех. И баечку, конечно же, местную преподнесли, так сказать аллаверды за свежие анекдоты про дорогого Леонида Ильича. О том, как надысь приезжал к нам спецкор "Комсомолки", а поселиться возжелал не в посольстве, а в городском отеле. Атмосферу эфиопской революции лучше почувствовать. Африканский отель - это я тебе скажу не гостиница "Россия". Там белого человек оближут и помажут где ни захочешь - только плати, хотя и умерено по европейским стандартам. А по коридорам там такие красотки прохаживаются, что я сразу понял почему Организация африканских государств именно в Аддис-Абебе свою штаб-квартиру держит. Он у портье поинтересовался про них, а тот услужливо заверил нашего новатора, что их услуги входят в общий счет и ничего отдельно платить самим путанам не нужно. Ну и пустился журналяга во все тяжкие... Потом консул счет из отеля получает со всей разблюдовкой: жилье - столько-то, питание - столько-то, мадмуазель А - столько-то, мадмуазель Б - столько-то, мадмуазель В - столько-то, мадмуазель Г... В общем оприходовал за неделю наш бравый советский репортер пятнадцать штук штатных африканских путан. Скандал натурально, был грандиозный, но втихую мужика сильно зауважали: знай наших! Писаку в 24 часа из страны лично консул вытурил, с соответствующей сопроводиловкой, чтоб больше такого Бармалея не пускали в Африку гулять. Поржали мы и спать разошлись. А гостя дорогого на третий этаж загрузили, о существовании которого в городской квартире, он даже и подозревал. Сам он уже не мог. Утром, в воскресенье, в присутствие идти не надо было. Мы с женой давно опохмеляется, служанка наша все прибрала, вымыла и домой отпросилась. а московский гость все с верхотуры не спускается. Думаем: пусть отоспится. Мы привычные с большого бодуна утром на работу огурчиками выскакивать, а ему видимо тяжко. Но утро прошло. Полдень побило. Час... А его все нет. В два часа пошли будить. Поднимаемся на третий этаж, а он лежит, как мумия Рамсеса простыней с головой запеленатый и, кажись, не дышит. Я с него простынку снимаю, а он серый весь, как бумага двадцатых годов. Толкаю его и спрашиваю участливо: - Тебе что? Совсем хреново? Может рассольчику дать? Жена у меня сама огурцы солит. По вологодски... А он поднимает на меня глаза мутные и говорит, розовея: - Слава Богу! - Ты чего? Совсем плохой что ли? У нас алказельцер есть. - говорит жена моя. А он сел на койке по турецки, голову обхватил локтями и хлюптит, раскачиваясь: - Я всегда после попойки рано просыпаюсь. А тут глаза продрал: девять ноль-ноль. Какая-то полуголая негритянка по номеру шастает. Комната незнакомая... Все - думаю - пиздец. Я в бардаке. Карьера кончена. Правь письма трудящимся... И на хрена я в эту долбанную Африку поперся? Вот и ебись теперь с этой экзотикой! И главное, чтобы спал с этой черной стервой - не помню и все тут. Что особенно обидно. Хоть плачь. Так и переживал все это лежа, пока вы меня не подняли.

ГОЛЛАНДСКИЙ ЯЗЫК Как я, мужики, из говна вылезал - только бы знали. Семейство у меня провинциальное и, прямо сказать, забулдыжное. Городишко сонный, похмельный. Работать там можно на паре-тройке заводов лакокрасочной промышленности. И все. А зачем тогда десять классов заставляют учиться - просто не понимаю. Там, на этих заводишках, технология еще шестнадцатого века... Учился я неплохо, да и с учителями повезло. Последние два года немецкий нам преподавала такая красавица, такая недотрога столичная, что я только, чтобы она на меня мимолетный благосклонный взгляд кинула, из кожи вон лез. Мечтал с ней “пошпрехать” при всех так, как будто мне это ничего не стоит. Ну и закончил школу с пятаком по языку, единственный. Потом армия. Там я и понял, что жизнь поменять можно, если только еблом не щелкать. Старался. Отличник боевой и политической. Отпуск на родину. Начальство меня все в военное училище уговаривало поступать. Я уж и сам подумывал... Только в отпуске я застал свою ненаглядную немочку в чемоданном настроении. У нее срок распределения кончился и она домой, в Москву, собралась. - Учись, Леша, - сказал мне ласково, - не то пропадешь здесь. У тебя к языкам большие способности. Волосы мне на голове взъерошила и в щеку на прощание поцеловала. Тут я и пропал. Я не я, думаю, буду, если её в Москве не достану. Но до этого еще целый год был. Службы в забытом Богом Забайкалье. Но не зря талдычат, что на молодца бежит овца. Прибыл к нам в часть проштрафившийся старший лейтенант из военных переводчиков - замполитом в роту. За что его к нам сослали не говорил, но мужик мировой был, не то что другие “сапоги”. Тут я его и в оборот взял: мол, недурственно было бы язык не забывать. Он обрадовался. В общем за год я не только свой немецкий улучшил, но еще и французского шматок от летёхи усвоил. Да еще тайком и с училкой по немецки переписывался -ничего такого: тоже, вроде - как бы, чтобы язык не забыть. А тут дембель подходит. Я к замполиту за характеристикой - в институт поступать. Он меня вопрошает: - В какой? Я отвечаю на полном серьезе: - В МИМО. Тут летёху такой смех разобрал, будто я Райкин вообще. - Ты что, - говорит, - С Луны свалился. Тебя туда на выстрел не пустят. Туда только цековские да дипломатические сынки поступают. А простым людям там делать нечего. Иди в мой Институт военных переводчиков - хорошее образование. Он то мне по доброму советовал, но у меня своя мечта-идея была: в казарме, даже ВИИЯ, не разбежишься. Красавицу - училку тем временем уведут. Она себя не для тупорылых в нашем захолустье блюла? - Я ему тупо твержу, что хочу быть дипломатом. Он мне уже серьезно объясняет, что дипломатом я скорее из ВИИЯ стану, чем из МИМО. Рассказал, что половина дипломатов - разведчики. А ВИИЯ специально для Главного разведуправления генштаба создан. Понял я его доброту ко мне, проникся, видать, мужик, раз военную тайну доверяет. Но упрямо стоя на своем - Только в МИМО. - Ну, смотри, - говорит, - Я тебя предупредил. Выправил он мне характеристику и я, даже домой не заезжая, сразу в Москву попилил - экзамены сдавать. Как я их сдавал - лучше не рассказывать, что пришлось вынести. Сейчас бы на этот подвиг я бы ни за какие коврижки не пошел. Только приняли меня. На международную экономику. Я и этому был рад. Все равно работа с загранкой связана. Язык я себе выбрал второй, такой, какой никто не выбирает - голландский. А то с английским только могут в любую африканскую дыру запиндрячить, а с голландским: будьте любезны пожаловать в Королевство Нидерландов. И больше никуда. Обломался я на кисулечке - училочке. Поначалу она была рада, что я из такой глухомани, её стараниями, в МИМО поступил, - всем знакомым показывала, как неведому зверушку. Но замуж за меня идти... Не то, чтобы отказалась, просто высмеяла меня, как придурка. И до объяснений почему даже не снизошла. Хотя я сам понимаю - рылом не вышел, а она уж больно красивая, сучка, была. Но я к тому времени успел уже второй курс закончить. На отлично, что характерно. Я вообще на учебу злой был. Думаю: вы все блатом, а я жопой возьму - посмотрит чья возьмет. И в парторги курсовые пробился и в факультетское бюро... Закончил я институт. Жду распределения в Голландию. Женился уже на пятом курсе как полагается. Дипломат он как поп - ему без жены хода нет. И развод заказан. А меня все равно обдурили. За границу не послали. - Раз вы у нас такой полиглот, - указали на мое знание четырех языков - пойдете в Протокольный отдел МИДа. В первый же день работы моей в Протокольном отделе прибывает новый голландский посол верительные грамоты вручать. Я как попка заводной тридцать две минуты синхронного перевода выдал! При норме двадцать. Знай наших! У меня только от зубов отлетало: -Голландский посол сказал... голландский посол сказал... голландский посол сказал... Только одного я не учел по малограмотности своей, что все дипломаты, которые к нам из-за кордона прибываю, худо или бедно, но по-русски ботают. Вот и этот чрезвычайный и полномочный амбассадер нидерландской короны взял, и уже на фуршете, самому Громыке и вякни: - Насколько позволяет мне мое скромное знание русского языка заметить, что прилагательное “голландский” употребляется только в двух случаях: сыр голландский и хуй голландский. А во всех остальных случаях, мне кажется, нужно употреблять прилагательное “нидерландский”. Посмеялись все, как удачной шутке. Только на следующий день вызывает меня к себе начальник Протокольного отдела и на приказе расписаться заставляет. А приказ самого министра иностранных дел СССР, члена Политбюро ЦК КПСС товарища Громыко А.А. об увольнении меня с работы, как некомпетентного специалиста. Вот так я на этой свалке московской интеллигенции - “Мосфильме” - и оказался. Администрирую. - Ну что? Опохмелились. Тогда и за работу пора.

Грустно.....)

Тада нада дать посмеятца... СТУДЕНЧЕСКИЙ ТРУДОВОЙ ЛАГЕРЬ “АСФАЛЬТЦИМ” На третьем курсе, как тогда и водилось, поехали мы в стройотряд. В степь, под Караганду, дорогу строить. Да и бабки там приличные для студента заработать можно было. В среднем мужики около штуки на брата привозили. Записались. Едем. Устав ССО, сам понимаешь, только для галочки прописан был. Для, так называемой, социалистической демократии. Право имеешь, а вот мочь - не можешь. Командира и комиссара нам сверху спустили. Мы, конечно, сами за них на собрании голосовали. Как всегда - единогласно. А для продвижения видимости демократии оставили нам самим выбрать завхоза, мастера и бригадиров. А нам-то что? Нам бы только за заработком выбраться. Тогда в Казахстане хорошо платили. Леонид Ильич никогда не забывал республику, которая его от политической смерти спасла. Но энергетики, есть энергетики. Особенно с ЭПИТа. Если чего они не оттопырят, то считай сезон зря прошел. В общем: да здравствует наша ЭПИТская сила! Как только поезд пересек границу Московской области, так покатились по вагонам эпитские эмиссары и агитаторы. Персонально народ обрабатывать, что такого мудака, которого нам в командиры партком поставил, менять надо срочно. И аргумент приводили самый, что ни на есть для студента действенный - заработков с ним не ждите! На третий день пути, после Астрахани, собрали общее собрание отряда. Согласно Устава ССО. И единогласно сместили командира. И комиссара тоже. Он, сдуру, на амбразуру полез - командира защищать. А зачем нам такой комиссар, который настроение народа не чует? И уж совсем не знаю почему - командиром выбрали меня. На ближайшей станции отбил я телеграмму в Штаб ССО ЦК ВЛКСМ о произошедших в отряде кадровых переменах и, как ни странно, в Москве эти перемены утвердили. Возиться, наверное не захотели. Но об этом мы только на месте узнали, в Караганде. Так на моей памяти впервые просто демократия восторжествовала над демократией социалистической. И то: в одном отдельно взятом вагоне. Дальше процесс не столь интересен. Ребята подобрались работящие, со смекалкой, но очень уж анархисты. Знаешь, видал я анархистов. Сам анархист. Но таких анархистов-похуистов я больше, даже во время горбачевской перестройки, не видел. А этот концерт разыгрывался летом семьдесят второго года. В самый пик разрядки напряженности вовне и закручивания гаек изнутри. То, что мужики, без никого из вышестоящих местных инженеров, дорогу за два месяца проложили - это факт. Она там до сих пор стоит. А всё потому, что не строители мы, а энергетики. Мы же эту дорогу сооружали как надо. По учебнику. Без социалистической рационализации. Она у нас допускалась только по замене материалов, да и то только после многочисленных расчетов. Асфальт сами, из подсобных материалов, варили! Надо было с трассы опору старой ЛЭП убрать. Так вот мужики, прождав два дня трактор, махнули на него рукой и с помощью доски, веревки и чьей-то матери скинули ее с пьедестала за полчаса. Вот, главное забыл: они эту опору сначала приподняли и под лапу камушек заложили. А потом дернули, подтолкнув. Все просчитано было. Короче, скоро сроку нашему конец. Мы предварительно бабки подбиваем, сколько заработали. Как тут звонок мне из райкома комсомола: ждите комиссию из Алма-Аты. А это гораздо хуже, чем из Москвы. Москвич с москвичом в этих необъятных степях всегда общий язык, (если не общих знакомых), найдет. А тут никто и угадать-то не сможет какого чурбана местное ЦК пришлет. Там же сплошные нацкадры, перегрызшиеся друг с другом по кланово-племенному признаку. У них там как: если ты не чингизид, не тимурид и не уйгур - то и близко к обкому не подходи. Все равно первым не выберут. У них там четко распределено: кто над этой степью право на власть имеет. А строй - дело второе. Они под свою систему кланов не только социализм, любой другой строй подомнут и только отчеты правильными словами наверх отправлять будут. Предупредил я бойцов о комиссии. Чтоб порядок навели в бараках, стенгазету и прочую наглядную агитацию обновили, а лишнюю замазали. А то у них там на шиферном заборе под лозунгом «Надо жить так, чтобы утром встав, захотелось идти на работу!», ниже кто-то от руки прималевал буковками помельче, но масляной краской: «Захотелось поработать - полежи. Пройдет.» Дал я руководящую указивку, а сам ночи не сплю. Перед комиссией, думаю, своим глазом проверить не мешает. Особенно бригаду ЭПИТа. А то у них как: «Тетя Валя? Нет! Поросенок Хрюша? Нет! Заяц Степашка? Нет! ЭПИТ? Да!!! ЭПИТ? Да!!! ЭПИТ? Дааааа!!!!” Поехал, хотя свободной минутки не было. Время приспело наряды закрывать. Но угадал. На съезде с трассы эти сволочи соорудили капитальный указатель из фанеры, красиво в три краски крашеный: «СТУДЕНЧЕСКИЙ ТРУДОВОЙ ЛАГЕРЬ «АСФАЛЬТЦИМ» - 5 км» Приезжаю. Первым делом бригадиру пистон вставляю за указатель. А он мне: - Все равно эта чурка их местного ЦК не поймет. Не въедет. - А если въедет? - возражаю, - Знаешь какой скандал может быть? Показывай остальное. Смотрю дальше. Нелитованый лозунг на заборе они, как и обещали, замазали. Но стенгазета... Мало того, что из куска сухой штукатурки по краям обломанной, так еще и тексты там... Все что душе пожелается, вплоть до анекдотов про Дорогого Леонида Ильича со всем Политбюро вкупе. Да таких, что даже Би-би-си не каждый произнесет, постесняется. А тут написано! Уж что-что, а это любой чурбан поймет... В бараках опрятно стало, а уж в сортире прям в глазах рябит от чистоты неземной: доски все добела, со стеклышком, отдраены. А в яме так вообще стерильно. Вставил я им за газету, а про сортир интересуюсь: - Так вы чё, мужики, сюда срать совсем не ходите? - Угадал. - улыбаются, - Не ходим. - А куда ходите? - А за насыпь железнодорожную. - Не продувает?.. Таскаться за семьсот метров не лень? - Нееее-а. Творчеством заниматься никогда не лень. - Каким творчеством? - насторожился я. - Да мы там лозунг пишем. - гордо заявляют. - Чем пишете? - озадачено поглядел я на насыпь. - Ты чё, командир, маленький? Чем еще в сортире лозунг писать можно. Только говном. - Какой лозунг? - начал я заводиться. - Какой-какой? Обыкновенный. Литованый. “Слава КПСС!”. У меня от этого заявления сначала матка под коленки выпала, потом вверх подалась, в зобу спёрло, упало вниз, возбухло снова и прорвало: - Вы чё?! Охренели совсем! Вам чё?! Родной Энергетический институт надоел? Завтра комиссия приедет, а вы тут... даже слова не подберу чем занимаетесь! - Да ты не ссы, командир. - успокаивают, - Мы это лозунг, по всему видать, никогда до конца не закончим. Как только последнюю букву выведем, мухи уже первое слово начисто съедят. А как мы его восстановим, так они конец лозунга схарчили. Этот лозунг у нас как коммунизм. А тот, как известно, всегда на горизонте.

))))))))

СТЫДНО ДЕВОЧКОЙ БЫТЬ. Новую историю нам в пединституте имени вождя преподавал Мурат Магомедович Куриев. Занятный был крендель. Из тех, что вечно с фигой в кармане. На первой же лекции он громогласно объявил, что хоть сам он по национальности ингуш, но родился в Норильске. И молчит... Видит, что аплодисментов не последует, сам поясняет, что папенька его был большой шишкой в ЦК ВЛКСМ, но во время войны вместе с другими ингушами и прочей чечней был депортирован в те благословенные, не столь отдаленные места. В отличие от своих кавказских сородичей, которыз все более по казахстанам раписали. Прикольщик доцент был страшный. Больше всего на свете любил “Трех мушкетеров” и детскую книжку “Васек Трубачев и его товарищи”. Если ты эти две книжки осилил, можешь историю совсем не учить - пятак, после светской беседы о литературных достоинствах вышеперечисленной беллетристики, обеспечен. Ну, а если этого не знаешь - зубри герцогские титулы наполеоновским маршалов. Больше ничего не признавалось. Даже знания. Первая сессия. Сдаем. Сидит вся группа на вздерге, шпоры лопушит. Мне Кромвель достался. Занятный период республиканской Англии. Сел я за парту на “камчатке”, руку машинально в стол сунул, а там “бомба” по моей теме со всеми датами, подробностями и прибамбасами. Кромвеля я и так неплохо знал, а тут ещё такая шпора! Мне и готовиться скучно стало. Сижу, уши развесив, слушаю, что там у преповского стола происходит. А там Наташа Кузнецова, как у черта на сковородке вертится, а Мурат ее прикалывает, чтобы служба медом не казалась: - Ладно, ладно, Наташенька, хватит... Переходите к советской историографии... - Как? Без классиков?! - восклицает девчушка почти в истерике. Мурат у окна весь соскрючился, притворно за сердце хватается и стонет на всю публику: - Ой, не могу! Был бы тридцать седьмой год - был бы инфаркт. Продолжайте, Наташа, музыка народная, слова Карла Маркса. Та дальше шпарит. Бойко, но не по делу. Плавает человек. Да как тут не плавать, коль “с семнадцати годов мучит девушку любовь”? Да еще без родительского догляда, в общаге. Мурат ее слушал, слушал... Надоело ему и он ей своего любимого “крокодила” подсовывает. Такие преповские приколы в каждом институте есть. Все о них знают, новичкам всегда о них рассказывают в первую очередь, но всегда находятся любители понаступать на грабли. - Наташа, вы работу Карла Маркса “18-е брюмера Луи-Бонапарта” читали? - перебивает ее Куриев. Она кивает уверено. Студент на экзамене всегда все читал. - Так вот, - продолжает доцент, - работа интересная, хорошо написана, но большая. Всё долго пересказывать. Вы мне скажите только первую фразу и я вам сразу пять поставлю. Идет? Наташа по стулу растеклась, даже припоминать не пытается, что ей в уши перед экзаменом в коридоре старшекурсники дули. Для нее старшекурсники объект не исторического, а сексуального познания. Сидит молчит и только своими глазищами на Мурата луп-луп. - Ну что же вы, Наташенька, - у Мурата аж лысина засияла от счастья, - такую фразу, хоть однажды замеченную, забыть просто невозможно. В ней Маркс говорит, что история повторяется дважды: сначала как трагедия, потом как фарс... Тут я возьми и сдуру ляпни: - Мурат Магомедович, а это ведь вторая фраза. Тут у Мурата из ушей дым пошел от перенапряжения мозговой мышцы дословно припомнить цитату. Да и честь прикольщика на карту поставлена: что ж, мол, ты других мучаешь, а сам?.. - Да... Да... Да... В первой фразе там что-то про Гегеля... - мямлит неуверенно. Тут я, на радостях, совсем нюх потерял и добил его точной цитатой. - “Гегель сказал, что история повторяется дважды.” Точка. “Но забыл, что сначала как трагедия, потом как фарс.” Конец цитаты. Посмеялись все и дальше к экзамену. Через два человека и мне к нему на допрос идти по поводу лорда-протектора и его чрезвычайки. Сажусь. Сдаю. На шесть не на шесть, но на пять так точно. Учитывая точнейшую информацию с чьей-то добротной “бомбы”. Мурат меня выслушивает внимательно, не перебивая, а потом серьёзно так, прямо в глаза глядя, заявляет: - Юр, ты же не девочка, чтобы тебе за красивые глаза отметки хорошие ставить? Тут до меня и дошло, что же я натворил на свою голову. Совсем забыл, что Мурат к месту и не к месту постоянно напоминает, что он ингуш. И хоть обожает других прикалывать, как любой кавказец не терпит сам быть смешным - обижается. Вот он и обиделся. Понял, не дурак: хорошей оценки мне уже не видать, хоть пять раз претензию в деканат подавай. Я ему и отвечаю. Тоже серьезно и прямо в глаза глядючи: - А в моем возрасте это уже стыдно. - Что стыдно? - не въехал Мурат. - Девочкой быть. Группа за моей спиной уже вся кипятком писает, но втихомолочку. Я студент старый был. В тридцать в институт поступит. И Мурат меня на два года младше. - И что делать будем? - рассеянно произносит он, а по глазам его вижу, что очень хотелось бы ему отыграться, да не находит чем. Остроумие кончилось. - Ставь тройку. - говорю, переходя на ты, чтоб понял, что я не шучу. Поставил, не посовестился.

Цитата из #35Из вашего в анекдотах =Машиной был сбит поросенок (кабан) весом 200 кг, который от удара скончался на сумму 300 руб. = По этому поводу у меня есть шикарная байка. опубликованая в 1994 году и сворованая у меня за две пятилетки черте кем только, включая и Задорнова, (апокрифов в инете насобирал с десяток) тока воровать тоже надо уметь. У них вышло я считаю хуже. НАШЕ СВИНЯЧЬЕ ДЕЛО. Был у одного НИИ под Ленинградом полигончик. Небольшой такой: верст пять на десять. Забавное было местечко... Там примерно раз в квартал испытывали нечто для чего-то. На это время институтский ВОХР вокруг кордоны выставлял, дабы супостат это секретное нечто не узрел. Про местных жителей даже не говорю: у них чуть фотоаппараты на это время не конфисковывали. А все остальные сезоны (около десяти месяцев в году) никаких признаков особости в тех краях и не замечалось. Поселочек рядом по диагонали шел, и местные лица гражданской национальности шлялись по полигону, как попало. Даже деревенька возле самой границы полигона приросла нахаловкой. Но тем не менее числилась эта поросль кустов особо режимной территорией, а стало быть, за нашей конторой. И вот как-то раз, в очередной пересменок между испытаниями, поддатый колхозный шофер решил срезать угол через полигон. И, как следовало ожидать, наехал в аккурат на окопчик для испытателей, и грузовик перевернул. И хрен бы с ним, но в кузове было у него десятка два хрюшек - всенародное достояние в счет госпоставок на мясокомбинат. Каких свиней передавило, какие попытались разбежаться... Но деревенька нахаловская слишком близко оказалась... Очухался водила - нет свиней, только пятна кровавые. Плакали три тонны живого веса. Колхозный пред - заяву катать в местную ментовскую, что, мол, похищено общественной собственности двадцать голов импортных производителей, за валюту купленных... Те, конечно, заяву взяли без возражений - что они свою территорию не знают? И с чистой совестью отказали ее нам, по подследственности. Территорию ваша и свинячье дело ваше. Прибыли мы туда через трое суток из Питера - как спецпочта добралась - как раз после хорошего первого ливня с грозой. Походили, поглядели: и поняли, что места тут тихие, ловить тут не хуя. И посему единственная наша надежда поднять этот “глухарь”* была на то, что в деревне кому-то мяса не хватило, и он, выполняя свой гражданский долг советского человека, из зависти всех заложит. Но как глянули мы на эту деревеньку из пятнадцати дворов, то сразу поняли, что в ближайший год они в талонах на мясо нуждаться не будут... На все про все у нас, в соответствии с УПК, было десять дней. И мотаться за полста верст в эту глухомань, которая только под столицами и бывает, где автобус три раза в сутки, по обещанию, ходит; а про чугунку детям байки бают, ну совершенно не улыбалось дознаваться по дворам: кто какую хрюшку себе на харч пустил. А посему устроили мы в конторе совещание, типа мозгового штурма. В итоге вылепили коллективно одну, но светлую мысль. И пошли в “Гостиный двор” готовиться к трудной и опасной командировке на место происшествия - допрашивать местное население. Через два дня приехали мы обратно. Видок у нас был: то ли в вытрезвитель пора, то ли только что нас оттуда выпустили. Наутро, когда голова более-менее прошла (пиво - лучший панадол), сели мы писать постановление. Все чисто, не подлезешь (цитирую по оригиналу, кто не верит - заходите: я вам архивный номер дам): “Согласно показаниям граждан (перечень фамилий и адресов) свиньи, после аварии машины их перевозившей, построились за вожаком, вошли в воды Финского залива и поплыли в направлении г. Кронштадт... Учитывая вышеизложенное и руководствуясь ст. ст. 113 т 114 УПК РСФСР ПОСТАНОВИЛ: 1.Материал направить по подследственности в Кронштадское РУВД г. Ленинграда...” Прокурор это проглотил и ушел материальчик спецпочтой в Кронштадт. А для попутного ветра мы в отделе внеочередную пьянку устроили. А где-то года через два, совсем по другой надобности казенной, занесло меня со стажером в город морской славы - базу Дважды Краснознаменного Балтийского флота. И проснулось во мне, прямо скажу, нездоровое любопытство: а что местные сыскари с нашими свиньями сделали. Хотя, в общем-то, это уже было не мое свинячье дело. За такие любопытствования в розыске можно и по рылу схлопотать. Всовываюсь я в кабинет и, приготовившись сразу к побегу, вежливенько интересуюсь: - Как тут у вас насчет свиней, которые по заливу плавали? А мне со спокойной мордой отвечают: - А мы их отказали. Я от удивления в кабинет аж целиком вошел. - Как, - говорю, - отказали? Христом-Богом прошу... Покажите мне работу мастеров, дабы нам сирым, убогим... А они мне из архива папочку приносят: - На, - говорят радостно, - учись! Открываю я материальчик и понимаю, что пошли ребята по нашему пути. Ничего оригинального. Но вот результат этой методы - меня аж зависть прошибла. Не знаю, сколько они и чего на это самый морзаводовский буксир выкатили, но морячки им такие роскошные показания дали... Цитирую:“...согласно выписке судового журнала (л.д.23) и показаниям экипажа буксира КП-16, находившегося в указанное время в акватории Финского залива в точке с координатами (...), они наблюдали группу свиней, плывущих по направлению о. Котлин. Животные выбились из сил и тонули. Членами экипажа буксира были приняты все меры к спасению утопающих домашних животных, однако в силу ряда своих физиологических особенностей воспользоваться предоставленными им спасательными средствами свиньи не смогли... Учитывая вышеизложенное и руководствуясь п.1 ст.5 и ст. 113 УПК РСФСР ПОСТАНОВИЛ: 1.В возбуждении уголовного дела отказать за отсутствием события преступления...” _________________ * Глухарем в Питере испокон веку менты глухие дела называют, те что раскрытию вообще не подлежат, по определению (прим. Автора) Кхм.. честно говоря эта баянная байка по инету давно уже шуляетЪ. Авторства оспаривать не буду, но читал ее еще учась в школе...

Цитата из #61Кхм.. честно говоря эта баянная байка по инету давно уже шуляетЪ. Авторства оспаривать не буду, но читал ее еще учась в школе... Ага ее еще у меня Задорнов воровал вместе со "штурвалом" пытался объединить во что-то одно... даже по телику этот концерт показывали в 1999 и 2001-м (с) Борисов Юрий Дмитриевич приоритет публикации: газета "Рекламный вестник" (Москва) тираж 250 000 экз. май или июнь 1995 года (номер на вскидку не помню, но могу архив поднять, если интересно) название "Свянячье дело". Рубрика "Байки коммунистических времен". Прототип героя рассказа живет ныне в США. Апокрифов собрано в Инете больше 10 штук.

ВЫ СЕГОДНЯ СВОБОДНЫ? На философском факультете МГУ логику нам преподавал Бочаров. Был у него любимый конек. Он всегда пояснял студентам, что логик всего девять: восемь научных и одна женская. Женскую логику он определял как логический алогизм. То есть чисто логические куски, но связанные между собой по ассоциации. На первом зачете, если студентка плавала, он неизменно задавал ей один и тот же вопрос: - Ладно, ладно... логики вы не знаете. - и, сделав многозначительную паузу, добавлял, понизив голос: - Вы сегодня вечером свободны? - Да. - кивает студентка. Тут необходимо пояснить, что Бочаров обладал внешность весьма импозантного мужчины-сердцееда. Той, которая бабам, особенно молодым, очень нравиться. - А завтра? - продолжает преп. - Да. - И в воскресенье? - Да. - Вот и прекрасно. Зачет придете пересдавать в понедельник. Все про это знали. Всегда первокурсникам рассказывали. Но любительницы понаступать на грабли не переводились.

... их есть у меня! ПАСПОТРНЫЙ РЕЖИМ. В высотном здании МГУ на Ленгорах в семидесятые годы Комсомольский оперативный отряд любил развлекаться тем, что в шесть утра проверял паспортный режим. Нравственность студенческую блюли, чтоб, значит, студенты с посторонними не спали. А если у тебя баба ночует с пропиской той же зоны общежития - спите дальше. Извиняться и дальше по коридору стучать по дверям. Такой вот сексуальный апартеид. Что хотите - гримасы социализма. Тут настала моя очередь надзирать за оперативниками, чтоб не шибко озоровали. В виде нагрузки от Большого Комитета ВЛКСМ каждый член факультетского комитета обязан был отдежурить на укреплении. Ходим, стучим, народ будим с утра пораньше. Сейчас про это даже дико рассказывать, а тогда само собой разумеющимся считалось. Рядовая практика. В МГУ еще либерально было. А вот в “Керосинке” там вообще мужиков в женское общежитие не пускали. Совсем. Даже своих. Заглянули к одной симпатичной девчушке. Стоит, босыми ногами перебирая, в одной ночнушке, спросонья глазами лупает, паспорт в зубах держит - ученая уже. Оперативники привычно по шкафам, да под кроватью шарят: не прописанного мужика ищут. Мне, естественно, делать нечего. И так комнатушка всего шесть метров. Я к окошку отошел. Тут опера заспорили: десятый это этаж или девятый. И меня просят: - Юр, глянь: там на карнизе никого нет? А карниз там я вам скажу... О-го-го: метр двадцать! Роту можно построить для вечерней поверки без напряга. Я глянул. Стоит на карнизе чудо болотное, в трусах под утренним ветерочком ежится. Одежду в охапке давит. И что самое интересное: кореш мой, с моей же группы, Женька Белоусов - мариман. Смотрит на меня зверюшкой затравленной и глазами умоляет: “Не выдай”. Я оборачиваюсь с подоконника и спокойно говорю: - Пошли. Нет там никого. Тут эта девочка-ромашка по стенке в полуобмороке сползает, глаза мутные, по двенадцать копеек. Села на копчик и как завопит истошно: - Как: никого нет?!! Ну Женька тут сам нарисовался - пассию свою успокаивать. А меня командир оперов в коридор вытягивает и шипит в ухо: - Ты что это, падла, нарушителям потворствуешь. А еще член комитета. - Ты с падлой поосторожнее. Следи за губой. Кореш это мой. - говорю ему спокойно и в переносицу глядя. Забрали Женьку в “Березу”, протокол составили, что студент философского факультета Евгений Белоусов, прописанный в ФДС на Ломоносовском проспекте, нарушал паспортный режим в зане “В” общежития главного здания на Ленгорах. И отпустили. Вечером прихожу я к нему в общагу и говорю: - Беги Жень в “Балатон”. Два пузыря коньяка с тебя. - Почему два. - Удивляется Мариман. Потому, что один ты должен мне сейчас. - и кладу на стол его протокол, - А второй я завтра командиру в “Березу” отнесу. Посулил. В третьих, - продолжаю - ублажай как хочешь врачей, но они тебе могут справку написать, что тебе отдельная комната нужна. На факультете сейчас как раз две в зоне “В” свободны. А то твоя кисонька так скоро в дурке окажется.

Напоимнает историю Веллера как двое влюбленных от несчастной жизни решили покончить с жизнью серез отравления себя иадами..... Тот же случай, хохотал до слез!!!

Цитата из #64ВЫ СЕГОДНЯ СВОБОДНЫ? На философском факультете МГУ логику нам преподавал Бочаров. Был у него любимый конек. Он всегда пояснял студентам, что логик всего девять: восемь научных и одна женская. Женскую логику он определял как логический алогизм. То есть чисто логические куски, но связанные между собой по ассоциации. На первом зачете, если студентка плавала, он неизменно задавал ей один и тот же вопрос: - Ладно, ладно... логики вы не знаете. - и, сделав многозначительную паузу, добавлял, понизив голос: - Вы сегодня вечером свободны? - Да. - кивает студентка. Тут необходимо пояснить, что Бочаров обладал внешность весьма импозантного мужчины-сердцееда. Той, которая бабам, особенно молодым, очень нравиться. - А завтра? - продолжает преп. - Да. - И в воскресенье? - Да. - Вот и прекрасно. Зачет придете пересдавать в понедельник. Все про это знали. Всегда первокурсникам рассказывали. Но любительницы понаступать на грабли не переводились. Изощренный способ)))Но очень привлекательный))))...

ИДЕАЛ. Когда мне было двадцать лет и я только-только вывалился на гражданку из славных вооруженных сил, я встретил свой идеал. В полупустом вагоне метро было душно, как всегда в середине лета, и я сидел, растекаясь по железнодорожному дерматину, скрашивая свой досуг скучной застойной газеткой. И тут вошла ОНА. ОНА вплыла, прошелестев крахмальной марлевкой, и встала напротив. Мне показалось, что меня дернули током. Сквозь черную марлю четко очертились контуры тела божественных очертаний, которые венчала головка Венеры Медицейской несравненного Бенвенутто Челини. Ошибки быть не могло. Это точно была ОНА... Та, которую я тщетно ждал годами, перебиваясь случайными “телками”. Услыхал Господь мои молитвы. Но я по-дурацки тормозил, ерзал по дерматину и, мучительно потея, не решался поверить, что ЕЕ мне послали на всю жизнь, а не поглазеть на несколько мгновений. Но... Дело в том, что со школьных времен я так и не научился знакомиться на улице. В этом просто не было необходимости: в эйлеровых кругах моего общения девушки исчезали и появлялись достаточно обильно, чтобы снять посильную жатву. Но все это была либо “плотва”, либо более или менее симпатичные мне “телки”. А тут ОНА сама, БОГИНЯ, в полоборота ко мне, ухватившись за хромированную держалку, рвала острым соском идеальной груди легкую ткань своего платья. Надо было на что-то решаться. Тем более, что на “Ленинских горах” она собралась выходить. Но, в посетившей меня нерешительности, я чуть было не утратил свой идеал навсегда и бесповоротно, едва встретив. ОНА уже цокала каблучками по станции, а я все еще пускал слюни и ловил кайф не спуская с нее глаз, уходящей в никуда, пока предусмотрительный машинист не произнес предупредительно-ритуально: ”Осторожно, двери закрываются...” Тут меня выбросило из вагона катапультой собственного либидо, которое приняло решение вместо моего охренелого сознания. Пролетев метров пять на оперении стрелы Амура, я взял себя в руки и неторопливо, как мне казалось, пошел за ней к выходу. Я не буду описывать ЕЕ походку и природную грацию, иначе наговорю кучу тривиальностей, которые все равно не дадут вам блаженства это созерцать. Просто поверьте мне на слово: ОНА была прекрасна, как прекрасной может быть Олимпийская богиня юношеских грез художника. У выхода она задержалась, справляясь с непослушной дверью, и этот весьма благоприятный для знакомства момент я бездарно упустил, догнав ЕЕ только у спуска к набережной. Тут уж я был готов на все. Даже на бреющий полет под Метромостом. - Девушка! - воскликнул я патетически. ОНА обернулась и я упал в зеленый омут ЕЕ огромных и бездонных глаз. Но это был тот единственный шанс, упустить который я был не вправе. Поэтому выбравшись из сладостных изумрудных глубин, я, сбиваясь в дыхании, выкрикнул: - Случайная встреча в Москве по статистике повторяется раз в пять лет, а я хочу вас видеть самое позднее... завтра! ОНА снизошла. Глаза ЕЕ потеплели, когда ОНА поняла, что ЕЕ не грязно домогаются, а скромно обожают. ОНА улыбнулась мне! Мы гуляли по Ленинским горам весь день. Мы шатались по Москве до темноты. А Москву мы рассекали в темноте до рассвета. Я говорил много и красиво, чувствуя сам, что в ударе. Я посвящал ЕЕ в тайны мироздания, перемежая их забавными анекдотами. ОНА хохотала переливчато и я млел от счастья. - Мне интересно с тобой. - сказала ОНА, - Завтра я хочу кататься на пароходике. - Все “лапти” Москвы-реки к вашим услугам, сеньорита. - махнул я воображаемой шляпой с длинным пером, отставив в сторону воображаемую шпагу. ОНА помахала мне на прощание ладошкой и походкой эльфа взлетела на крыльцо своего общежития. Весь следующий день мы катались на речных трамвайчиках по Москве. Затем на “ракете” по каналу имени Москвы. И мне не пришлось так много говорить, как в первую встречу, потому что мы непрерывно целовались, тая от собственных ощущений друг друга. Я был любимец богов. Как мне повезло в этой беспросветной московской жизни, где все однообразно и подчинено спущенному сверху расписанию престарелых кастратов. Так прошла неделя. В непрерывном опьянении счастья. Счастья ЕЕ видеть. Счастья ЕЕ осязать. Счастья ЕЕ ощущать. Счастья ЕЕ обонять... Счастья вообще. Бесконечного и всеобъемного. Я показывал ЕЙ, не москвичке, свой любимый город, который тогда еще не успели доломать. Все сокровенные места, которые я накопал в своих скитаниях с этюдником. И в перерыве между поцелуями говорил за двоих. Первопрестольная еще не имела такого вдохновенного экскурсовода. И такую внимательную экскурсантку. Я не делился с ней тем, что знал сам, я просто щедро транжирил... Уместна ли скупость души рядом с таким совершенством природы? Это было так же естественно, как дышать. На третий день я уже дозрел до того, чтобы потащить ЕЕ в ЗАГС, даже против ЕЕ воли. Но тут неожиданно у школьного товарища предки свалили в Болгарию греть пузо не Золотых песках, и он любезно одолжил в мое распоряжение трехкомнатную генеральскую квартиру. ОНА стала моей! Так же естественно и совершенно как и вся ОНА. Блаженству моему не было предела. И самая тесная близость, против обыкновения, не остановила моего желания завладеть ЕЮ навсегда в безраздельную свою собственность. Господи, как нам хорошо было вдвоем! Так хорошо бывает только желанное, выстраданное долгим ожиданием. ОНО всегда хорошо, а уж если к тому же еще и качественно... Из библиотеки, где готовился ко вступительным экзаменам в Строгановку, я бежал встречать ЕЕ к швейной фабрике “Москва”, где ОНА работала швеёй-мотористкой и мы шли гулять куда глаза глядят. А по выходным брали в прокате палатку и на “ракете” мчались в Хвойный бор, где без удержу любили друг друга среди сосен. Как прекрасно звездное небо, когда рассматриваешь его в расплывающемся покое, ощущая приятное посапывание под мышкой Самой Красивой Девушки Земли. Тогда я со злорадством думал: как хорошо, что в нашей социалистической системе нет конкурсов красоты. ОНА бы обязательно стала мисс Мира, Вселенной и ее окрестностей. И ЕЕ бы у меня, у бедного абитуриента, отняла бы суета, корреспонденты, деньги и влиятельные поклонники. А так вот ОНА - само совершенство - сопит у меня под мышкой с блаженной истомой, утомленная мною. Решив окончательно и бесповоротно на ней жениться, я вывел ЕЕ в свет. Все присутствующие в компании мужчины, при появлении моей Афродиты, резко кончили, а у женщин - можете быть уверены - климакс наступил задолго до срока. Я чувствовал себя на высоком пьедестале, окруженный завистью друзей и ненавистью подруг. Все шло прекрасно. Интеллигентный разговор под легкое венгерское вино лился, несмотря на пережитое потрясение, без колдобин. Мы же светские люди. Мы не истину выяснять собрались, а доставлять друг другу удовольствие от общения. Я был в особенном ударе, так как меня подпитывала всеобщая зависть и ненависть, выраженная в подчеркнутой учтивости всех к нам. В танцах моя любовь была нарасхват, но я был в НЕЙ абсолютно уверен. ЕЕ неземная красота служила лучшим охранным барьером от посягательств моих друзей на ЕЕ добродетель. А мне так необходимо было показать ей моих тонких и умных друзей. Меня просто распирало от бахвальства ими и ЕЮ. ЕЕ изумрудные глаза были чисты и безмятежны. ОНА улыбалась мне. Тем же вечером, точнее ночью, я, ободренный ЕЕ успехом у приятелей, ворвался домой и выпалил заспанным родителям: - ЖЕНЮСЬ! Отец что-то сонно пробурчал по поводу моей не ко времени выросшей женилки, а моя практичная мама осведомилась: любит ли моя богиня стирать? Господи, да кого же интересуют такие мелочи, когда его осчастливила сама Афродита в образе белокурой псковитянки. Смотрины были, как положено, с пирогами. Радушные мои предки были ЕЮ очарованы, а ОНА ими. Она почувствовала себя дома и заговорила... Я подавился визигой. Господи Всевышний! До чего же несовершенно творения твои! Лучше бы она была немой от рождения. Отец только интеллигентно улыбался, но я уже чуял, какой водопад едкого сарказма будет вылит на меня потом. Мать же, отозвав меня на кухню, под пустяшным предлогом, резонно спросила: - И как ты собираешься жить с этой олигофренкой? Что я мог ей ответить? С тех пор поиски идеала рассматриваю просто пустой тратой времени. Приемлемы в жизни только коррелированные алгоритмы, хотя постоянно убеждаюсь, что их тоже нет. Но с тех пор твердо знаю, что люблю только умных женщин. За что и слыву среди друзей сексуальным извращенцем. Говоришь есть красивые и умные? Увидишь - дай телефончик. Москва 1979 г. (вторая редакция 1995 г.)

Цитата из #62Ага ее еще у меня Задорнов воровал вместе со "штурвалом" пытался объединить во что-то одно... даже по телику этот концерт показывали в 1999 и 2001-м (с) Борисов Юрий Дмитриевич приоритет публикации: газета "Рекламный вестник" (Москва) тираж 250 000 экз. май или июнь 1995 года (номер на вскидку не помню, но могу архив поднять, если интересно) название "Свянячье дело". Рубрика "Байки коммунистических времен". Прототип героя рассказа живет ныне в США. Апокрифов собрано в Инете больше 10 штук. Красиво авторство подтверждаете, слов нет, очень убедительно. Могете звать меня в свидетели ;)

Цитата из #67Напоимнает историю Веллера как двое влюбленных от несчастной жизни решили покончить с жизнью серез отравления себя иадами..... Тот же случай, хохотал до слез!!! А похожую читал... по моему у Лукина... Ладно, байками интернет полнится ))) Красиво ;)

Цитата из #69ИДЕАЛ. Когда мне было двадцать лет и я только-только вывалился на гражданку из славных вооруженных сил, я встретил свой идеал. В полупустом вагоне метро было душно, как всегда в середине лета, и я сидел, растекаясь по железнодорожному дерматину, скрашивая свой досуг скучной застойной газеткой. И тут вошла ОНА. ОНА вплыла, прошелестев крахмальной марлевкой, и встала напротив. Мне показалось, что меня дернули током. Сквозь черную марлю четко очертились контуры тела божественных очертаний, которые венчала головка Венеры Медицейской несравненного Бенвенутто Челини. Ошибки быть не могло. Это точно была ОНА... Та, которую я тщетно ждал годами, перебиваясь случайными “телками”. Услыхал Господь мои молитвы. Но я по-дурацки тормозил, ерзал по дерматину и, мучительно потея, не решался поверить, что ЕЕ мне послали на всю жизнь, а не поглазеть на несколько мгновений. Но... Дело в том, что со школьных времен я так и не научился знакомиться на улице. В этом просто не было необходимости: в эйлеровых кругах моего общения девушки исчезали и появлялись достаточно обильно, чтобы снять посильную жатву. Но все это была либо “плотва”, либо более или менее симпатичные мне “телки”. А тут ОНА сама, БОГИНЯ, в полоборота ко мне, ухватившись за хромированную держалку, рвала острым соском идеальной груди легкую ткань своего платья. Надо было на что-то решаться. Тем более, что на “Ленинских горах” она собралась выходить. Но, в посетившей меня нерешительности, я чуть было не утратил свой идеал навсегда и бесповоротно, едва встретив. ОНА уже цокала каблучками по станции, а я все еще пускал слюни и ловил кайф не спуская с нее глаз, уходящей в никуда, пока предусмотрительный машинист не произнес предупредительно-ритуально: ”Осторожно, двери закрываются...” Тут меня выбросило из вагона катапультой собственного либидо, которое приняло решение вместо моего охренелого сознания. Пролетев метров пять на оперении стрелы Амура, я взял себя в руки и неторопливо, как мне казалось, пошел за ней к выходу. Я не буду описывать ЕЕ походку и природную грацию, иначе наговорю кучу тривиальностей, которые все равно не дадут вам блаженства это созерцать. Просто поверьте мне на слово: ОНА была прекрасна, как прекрасной может быть Олимпийская богиня юношеских грез художника. У выхода она задержалась, справляясь с непослушной дверью, и этот весьма благоприятный для знакомства момент я бездарно упустил, догнав ЕЕ только у спуска к набережной. Тут уж я был готов на все. Даже на бреющий полет под Метромостом. - Девушка! - воскликнул я патетически. ОНА обернулась и я упал в зеленый омут ЕЕ огромных и бездонных глаз. Но это был тот единственный шанс, упустить который я был не вправе. Поэтому выбравшись из сладостных изумрудных глубин, я, сбиваясь в дыхании, выкрикнул: - Случайная встреча в Москве по статистике повторяется раз в пять лет, а я хочу вас видеть самое позднее... завтра! ОНА снизошла. Глаза ЕЕ потеплели, когда ОНА поняла, что ЕЕ не грязно домогаются, а скромно обожают. ОНА улыбнулась мне! Мы гуляли по Ленинским горам весь день. Мы шатались по Москве до темноты. А Москву мы рассекали в темноте до рассвета. Я говорил много и красиво, чувствуя сам, что в ударе. Я посвящал ЕЕ в тайны мироздания, перемежая их забавными анекдотами. ОНА хохотала переливчато и я млел от счастья. - Мне интересно с тобой. - сказала ОНА, - Завтра я хочу кататься на пароходике. - Все “лапти” Москвы-реки к вашим услугам, сеньорита. - махнул я воображаемой шляпой с длинным пером, отставив в сторону воображаемую шпагу. ОНА помахала мне на прощание ладошкой и походкой эльфа взлетела на крыльцо своего общежития. Весь следующий день мы катались на речных трамвайчиках по Москве. Затем на “ракете” по каналу имени Москвы. И мне не пришлось так много говорить, как в первую встречу, потому что мы непрерывно целовались, тая от собственных ощущений друг друга. Я был любимец богов. Как мне повезло в этой беспросветной московской жизни, где все однообразно и подчинено спущенному сверху расписанию престарелых кастратов. Так прошла неделя. В непрерывном опьянении счастья. Счастья ЕЕ видеть. Счастья ЕЕ осязать. Счастья ЕЕ ощущать. Счастья ЕЕ обонять... Счастья вообще. Бесконечного и всеобъемного. Я показывал ЕЙ, не москвичке, свой любимый город, который тогда еще не успели доломать. Все сокровенные места, которые я накопал в своих скитаниях с этюдником. И в перерыве между поцелуями говорил за двоих. Первопрестольная еще не имела такого вдохновенного экскурсовода. И такую внимательную экскурсантку. Я не делился с ней тем, что знал сам, я просто щедро транжирил... Уместна ли скупость души рядом с таким совершенством природы? Это было так же естественно, как дышать. На третий день я уже дозрел до того, чтобы потащить ЕЕ в ЗАГС, даже против ЕЕ воли. Но тут неожиданно у школьного товарища предки свалили в Болгарию греть пузо не Золотых песках, и он любезно одолжил в мое распоряжение трехкомнатную генеральскую квартиру. ОНА стала моей! Так же естественно и совершенно как и вся ОНА. Блаженству моему не было предела. И самая тесная близость, против обыкновения, не остановила моего желания завладеть ЕЮ навсегда в безраздельную свою собственность. Господи, как нам хорошо было вдвоем! Так хорошо бывает только желанное, выстраданное долгим ожиданием. ОНО всегда хорошо, а уж если к тому же еще и качественно... Из библиотеки, где готовился ко вступительным экзаменам в Строгановку, я бежал встречать ЕЕ к швейной фабрике “Москва”, где ОНА работала швеёй-мотористкой и мы шли гулять куда глаза глядят. А по выходным брали в прокате палатку и на “ракете” мчались в Хвойный бор, где без удержу любили друг друга среди сосен. Как прекрасно звездное небо, когда рассматриваешь его в расплывающемся покое, ощущая приятное посапывание под мышкой Самой Красивой Девушки Земли. Тогда я со злорадством думал: как хорошо, что в нашей социалистической системе нет конкурсов красоты. ОНА бы обязательно стала мисс Мира, Вселенной и ее окрестностей. И ЕЕ бы у меня, у бедного абитуриента, отняла бы суета, корреспонденты, деньги и влиятельные поклонники. А так вот ОНА - само совершенство - сопит у меня под мышкой с блаженной истомой, утомленная мною. Решив окончательно и бесповоротно на ней жениться, я вывел ЕЕ в свет. Все присутствующие в компании мужчины, при появлении моей Афродиты, резко кончили, а у женщин - можете быть уверены - климакс наступил задолго до срока. Я чувствовал себя на высоком пьедестале, окруженный завистью друзей и ненавистью подруг. Все шло прекрасно. Интеллигентный разговор под легкое венгерское вино лился, несмотря на пережитое потрясение, без колдобин. Мы же светские люди. Мы не истину выяснять собрались, а доставлять друг другу удовольствие от общения. Я был в особенном ударе, так как меня подпитывала всеобщая зависть и ненависть, выраженная в подчеркнутой учтивости всех к нам. В танцах моя любовь была нарасхват, но я был в НЕЙ абсолютно уверен. ЕЕ неземная красота служила лучшим охранным барьером от посягательств моих друзей на ЕЕ добродетель. А мне так необходимо было показать ей моих тонких и умных друзей. Меня просто распирало от бахвальства ими и ЕЮ. ЕЕ изумрудные глаза были чисты и безмятежны. ОНА улыбалась мне. Тем же вечером, точнее ночью, я, ободренный ЕЕ успехом у приятелей, ворвался домой и выпалил заспанным родителям: - ЖЕНЮСЬ! Отец что-то сонно пробурчал по поводу моей не ко времени выросшей женилки, а моя практичная мама осведомилась: любит ли моя богиня стирать? Господи, да кого же интересуют такие мелочи, когда его осчастливила сама Афродита в образе белокурой псковитянки. Смотрины были, как положено, с пирогами. Радушные мои предки были ЕЮ очарованы, а ОНА ими. Она почувствовала себя дома и заговорила... Я подавился визигой. Господи Всевышний! До чего же несовершенно творения твои! Лучше бы она была немой от рождения. Отец только интеллигентно улыбался, но я уже чуял, какой водопад едкого сарказма будет вылит на меня потом. Мать же, отозвав меня на кухню, под пустяшным предлогом, резонно спросила: - И как ты собираешься жить с этой олигофренкой? Что я мог ей ответить? С тех пор поиски идеала рассматриваю просто пустой тратой времени. Приемлемы в жизни только коррелированные алгоритмы, хотя постоянно убеждаюсь, что их тоже нет. Но с тех пор твердо знаю, что люблю только умных женщин. За что и слыву среди друзей сексуальным извращенцем. Говоришь есть красивые и умные? Увидишь - дай телефончик. Москва 1979 г. (вторая редакция 1995 г.) наконец то доравлсо почитать в этой теме ))) Не пожалел ;) Этот текст отличен, надеюсь Борисов-писатель нашел свою умную и красивую ;)

=доравлсо= Это комплимент или повод для драки?

Цитата из #73=доравлсо= Это комплимент или повод для драки? Это комплиментище ))) Респект, уважаемый ;) Надеюсь цензор не потрет мое слово "респект", как выбивающееся из формата темы ))) Там слово "дорвался", перевожу - так много интереснейшей инфы, которую нужно читать вдумчиво и неторопливо, на которую наконец нашел время и не пожалел ни единой секунды смакования и наслаждения текстов. представленных замечательным прозаиком " ))))))))))))))))))))))) так лучше? ;)

Так много масла на одно сердце... *шарк, шарк, поклон, комплимент*

Цитата из #75Так много масла на одно сердце... *шарк, шарк, поклон, комплимент* просто очень пришелся по вкусу последний кус текста )))

А я без расшаркиваний просто скажу: Еще чтива народу! Маловато, маловато будет!!! (с) "Падал прошлогодний снег"

БАРИН, ОН ВСЕГДА БАРИН. Я первый раз ероплан видал, когда у нас колхоза еще не было, а только ТОЗ - Товарищество по обработки земли - из мужиков покрепче. Оне - товарищи - за два года хозяйство свое подняли и даже «Фордзон» купили. Во как! А пьяниц и картежников, каких после империалистической войны развелось, оне - товарищи - к себе не брали. У них и обчее-то было не все, как потом в колхозах, а только обработка и уборка. Так что сам посуди: наймешь мужиков в страду пособить - уже кулак. А так не ты, опчество трудовые резервы из деревни выняет. Совсем другой коленкор: никакой ксплатации человеком челолвеков. А потом уже, как всеопчая коллективизация зачалась, то ТОЗ разогнали. Точнее, в колхоз принудительно влили. А колхозом уже комбед командовал. Тот самый комбед, который из тех шаромыжников состоял, коих крепкие мужики к себе в ТОЗ не брали. Так эти комбедовцы за два года все разорили и «Фордзон» пропили. Во как... В господском доме у нас клуб сделали. Хороший клуб получился. Сперва он у нас избой-читальней числился, но первый председатель наш - Яшка “Долбанутенький”, что с самого Перекопу головкой тряс - ужас какой нравный был. Чё ему изба-читальня - подавай клуб. Да и что за должность такая для родного зятя - избач. Избач, он и есть избач. А тут целый заведующий. Уважения к должности не в пример больше. И от сельчан. И от начальства. Приезжал тут один с губернии, на бричке, в пеньсне, всё яшкиному зятю руку тряс и прилюдно сельской интеллигенцией обзывал. Но, по всему видать, с уважением. Хоть у вас - городских - не всегда понять, когда вы по доброму, а когда вам все русское поперек горла встает и вы сразу как попугаи: деревня, деревня... Как будто на селе одни обмылки живут. Мы тут тоже не пальцем деланные. Мы тут всю жизнь выживанием занимаемся и тем не скучаем. Это у вас - балконных жителей - отишачил восемь часов и в дамки: хочь в теятер, хочь в кино, хочь с бабой спать. Мы тут, как заводные, от зари до зирки ясной. Не знаю откуда и дети родятся - за летнюю пору забудешь, как баба пахнет. Так вот, господский дом под который клуб с библиотекой приспособили, был барина нашего, тож пензюка, Тухачевского. И тот у нас с самого начала Гражданской не объявлялся. Баяли люди, что в большие комиссары выбился, но нам в то не шибко верилось. Видал я в восемнадцатом, как афицеров на фонарях в Пензе солдатня развешивала. Как флаги на Первомай. Тем более, что и вестей от него не имели. Уехал и как шкуру занес... Сразу после Польской войны, как стало ясно, что бар более не прибудет, повырубали мы аллею, что к барскому даму от дороги шла. Славные были липки, столетние, ежели не поболе. Очень на всякую древесную работу годились: лыка надрать для лапоточков, плошки, корыта, ушаты... Ложки еще с нее знатные. Отец мой так вопче одним топором, без никого, резал их с липового чурбака. А потом уж вся ебота домашняя их стеклышком от заусенцев затирала. Каждый сам себе, чтоб значит языка не занозить. Вырубили мы эти липки и успокоились. А тут, лет через несколько, летит над нашей деревней этажерка. Пацанва по домам рассыпалась, орут истошно: «Мамка, тятька, самолет летит!» Высыпали все, как в конце пятидесятых спутник рассматривать. Что ни говори - первый ероплан над нами кружил. Тогда летчик был, что космонавт сейчас. Жутко все их уважали и все девки за них замуж стремились. Кружит тот ероплан над нами, как коршун над цыплятами. То над домом господским, то над лугом пойменным, то над селом, кур пугая. Один круг вершит, другой и - глядим - садится, подпрыгивая, на луг. А мы в тот день как раз сено косить намеревались и ждали только, когда роса с травы спадет. А тут, какой там сенокос! Все от мала до велика, даже бабка Евдоха, которая почитай пять лет уже, как прямо не ходила, а все соскрючено, и та на луг зашкондыбала, да побойчей иных. Прибежали мы на луг диво дивное смотреть - ероплан этот тряпошный. А там уже летчик в шапке кожаной прохаживается и справным хромовым сапогом по колесам стучит, как путевой обходчик по буксе. И еще один моложавый военный с ним. Этот военный как раз летную шапку снял и буденовский шлем себе на голову водрузил. Тут и обомлели все... Господи Иисусе, на все воля твоя!.. Барин! Михайла Николаевич собственной парсуной на лужке стоит и по сапогу хлыстиком пощелкивает. С детства у него привычка такая. Что тут началось... Народ млеет и подойти боится. Вдруг чего.. Мы ж в смутное время и дом господский пограбили, да и липки барином любимые порубали... Да мало ли чего? Барин же. Как его понять?.. Тут Яшка Долбанутенький, тогда еще председатель комбедовский, из толпы выскочил и в ноги Тухачевскому бух: - Не вели казнить, барин, не вели казнить! Видим, барин в удивление впал. Никак на Яшку не гневается и с земли его поднять саморучно пытается. А у Яшки ноги как паралик разбил. Все его к земле тянет, как куклака какого. Только головой трясет и взвывает, как кликуша на дождевании: - Не вели казнить, барин, не вели казнить!!! Тут и остальная деревня в ноги пала. Уж если Яшка, наш самый первый на селе забияка и большевистский охальник в ноги бухает. То уж точно без поротой жопы не жить. Летчик у ероплана только в моржовые усы посмеивается, глядючи, как барин Яшку с травки тягает, приговаривая: - За что же мне, красному командиру, казнить-то вас? Я ж, - говорит, - за вас на колчаковских фронтах кровь проливал. За трудовой народ. А Яшка не унимается, онучи травой зеленя: - Да за липки, барин, за липки! Порубали мы липки твои любимые-то, порубали... Барин посмотрел на нас, коленопреклоненных, поверх Яшкиной головы, усмехнулся бритой губой и зачал нам политграмоту читать, как поп у Ильи Пророка проповедь. Да и сам он навроде Ильи-то к нам с неба свалился. Только мы потом порешили, что это он того летчика постеснялся барином себя явить. Отчитал нам барин политграмоту не хуже укомовского агитатора, что скоро у нас молочные реки потекут в кисельных берегах и у каждого дома своя скатерть-самобранка объявиться, только для того нам всем непременно в колхоз подаваться надо. Так, мол, и товарищ Сталин велит! - А липки... - сказал он, - Хрен с ними, с липками. И без липок в коммунистическую будущьность войдем. Сказал он всё это нам, сел в ероплан и улетел, треща мотором. А мы в недоумении остались: зачем прилетал-то? Яшка с колен поднялся, шапкой онучи обтрусил и, несмотря на то, что с колокольни он - антихрист - самолично крест сбрасывал, перекрестился прилюдно: Слава Богу, мол, отмучились. Улетел барин. А сынишка егойный, малец с красным галстуком, промеж ног его вертится и верещит: - Да какой же он барин, тятя? Он же краском. И звезда у него на буденовке и ромбы на вороту. Он теперь наш, красный... Яшка сыну, несмотря что пионер, подзатыльник отвесил и басит сипло: - Иииииишь ты, скважина! Запомни, сынку, барин - он всегда барин! Барин - он демон! Барин завсегда вывернется и завсегда наверху будет. Это не мы, лапти сермяжные... Однако жизнь всё наизнанку вывернула. В тридцать восьмом году сажали Яшку, как пособника Антанты и вредителя пятилетки. И не просто так судили, как всякого, а ажник в самою Москву, на Лубянку, возили бить. Там, в полутемном коридорчике , он барина остатний раз видел. В рваной гимнастерке, с синяками дюже крупными, как от оглобли... Его там, Яшку, мордой к стене ставили, чтоб он на барина не зекал. Но Яшка изловчился филином голову свернуть (за что от вертухая по шее схлопотал), но барином битым насладилси... Как Яшка сам потом бахвалился, в деревню с Колымы возвратясь, враз у него всякий страх за липки прошел. Понял он тогда в облезлой и мрачной Лубянке, что барам на Руси точно каюк пришел! А за это и десять лет на Колыме не жалко кайлом отмахать. За то, что страх поротой жопы испарился. За то, что действительно он теперь хозяин своей земли. Широка страна моя родная... Ох как широка... До Калымы вся наша! Во как.

Юрий, душевные рассказы. С каждым прочитанным, охота до них только возрастает. И время рабочее (которое мог бы более эффективно использовать) не жалко.

Спасиба. Доброе слово и аффтару приятно.:)))

КОГДА БОЛЬШЕВИКИ ПОБЕДИЛИ КОММУНИСТОВ. Эписодий первый Когда октябрьская заварушка началась, под этот винегрет послали нас туда, к Белому дому. А поставили... Там буквально мост, а за мостом вот этот вал. На вале стоят большие бордюрные камни. Вот на эту позицию командир указал: - Ляжешь здесь. Если чего... Там стрельба начнется, ты полрожка выпусти и затаись. Лежу. Молчу. Никого не трогаю. Вдруг сзади шорох такой: тум-тум-тум... Нервы на пределе. Водки нет. Соответственно еды тоже нет. Что делать? Оборачиваюсь с диким криком: - Сейчас застрелю, сволочи! Смотрю: бедных два курсанта из Высшей школы милиции - первокурсники, желтые погоны. Поверх шинели у них броники надеты. - Мы, - говорят, - к вам. - Зачем вы мне нужны? - Командир сказал: доползешь до того бруствера. Там лежит милиционер с автоматом. С ним ляжете. Куда пошлет - туда и пойдете. Полежали. Подумали: что делать? - Бегите, ребята, за жрачкой. Вот они у меня обратно за жрачкой потянулись. Перебежками мелкими. Один другого прикрывает. Они в войну играют. А там пули летают по настоящему. Суть да дело. Что произошло. Выдавали каждому бойцу вот по такой курице, огромной, двухкилограммовой, курице в пластиковой упаковке из НЗ. Приносят они мне курицу. Ну под курицу соответственно надо хлопнуть. Я голову высовываю изо своего камня и наблюдаю такую прекрасную картину: два сотрудника наши - Довгань и Калинин... Короче смысл в чем: там три палатки, и под весь стреляющий винегрет одну палатку разбомбили, соответственно из палатки все выбежали, а водка-то осталась. Смотрю: ползут два орла. Доползают они до палатки, с тихим звоном открыли дверь, залезли внутрь. Всё затихло. Где-то через полчаса слышится звон всяческой разбитой посуды. Выползают уже обратно оба... У одного такая куча... Чехол от бронежилета, в котором что-то звенит... Под дерево заползли. Смотрю: там наблюдатели, все дела, а они...хлоп водочки - прямо из горла, курицу разложили... сели, едят-выпивают. Я сижу - у меня слюни текут. И бойцов посылать туда нельзя: открытое пространство. Вдруг идиот какой-нибудь стрельнет - меня же потом посадят за ребят. В общем сижу - слюни текут, а они это дело допили - все буквально - и тут им в голову вошел пролом: надо идти в атаку. Вот двое, в совершенно нестоящем состоянии, пошли в атаку. Сначала хохол побежал - Довгань, за ним Калинин. С дикими криками: ”За родину, за Сталина!”, они рванули по направлению к Белому дому. Началась стрельба. Наши подумали, что началась атака. И действительно поднялся взвод ОМОНа и туда тоже рванул. Из Белого дома их всех дружно обстреляли и они развернулись назад. А эти два идиота пробежали, пока по ОМОНу стреляли: тех все-таки больше и они страшней. Смотрю бегут два идиота. Бегут, и видно кто-то плюнул и ночью плевок этот подмерз. И Калинин со всего маху на этом плевке поскальзывается и падает с диким криком: - “Ааааааа!!!!” Саня-хохол, видя такой винегрет, думает всё, что его застрелили; и с криком: - “Суки!” Начинает расстреливать боезапас по Белому дому. Потом, в конце концов, все расстреляв, он взваливает Калину на себя и тащит обратно зигзагами. Им ничего не было за такую пьянку на работе. Но смысл в чем: потом, когда раздавали награды, Калинину дали премию, за то, что при боевых действиях он перелом бедра заработал, а хохлу орден, за то что вынес раненого товарища из под огня. Эписодий второй. Вечером того дня когда большевики окончательно победили коммунистов, решили мы все это дело отпраздновать. Комендантский час уже, все уже двое суток прошло, все уже на нервах. Належались, насиделись, настрелялись... Задумали чего: поехали в Ясенево. А в Ясенево Липецкий ОМОН ходил. С ОМОНавцами вась-вась договорились: ребята, мы вот пойдем туда в лесок, там костерок заделаем, шашлычка все там пятое-десятое... Вы в нас не стреляйте и не пугайте. - Ладно всё, - отвечают, - только нам оставьте пива. Взяли из под большого телевизора коробку. Доверху набили ее пивом, взяли еще два ящика водки, килограмм сорок, наверное, шашлыка взяли на рынке. И всей ордой - шестнадцать человек - туда, в лесочек. Часов до трех ночи мы все это дело выпивали, потом еще друг друга по земле катали, там приемы отрабатывали на деревьях, костер пионерский запалили на пол леса. Короче: четвертый час ночи. Мы допиваем последнее пиво уже через не могу. Выбрасывать его нельзя, а ОМОНОвцев все нет. Тут шорох в кутах: шур-шур-шур. Шестнадцать рож замолчали... Вдруг трое ОМОНовцев на полянку выскакивают. У одного рация такая длинная: - Всем стоять! Срочно руки за голову! Пятнадцать удостоверений им в рожу: - Мы свои. А Женька Сизов пока ксиву искал, припозднился. - Аааа! Он не свой, - радостно крикнул ОМОНовец и рубанул его “демократизатором” по почкам. Женька - брык, свалился. Суть да дело, я командир взвода был, умял этот винегрет: - Ладно, ребята, вот вам оставшееся пиво. Идите отсюда. Чего вы прибежали-то? Оказывается мы так песни орали, что жители близлежащих домов все позвонили в ГУВД и сказали, что в лесу собралась банда боевиков, которые там режут кого-то, слышны выстрели и все дела... Ладно: ОМОН нас простил, и кое как, раком, добрались до шоссе. А там вот спуск этот, большой, и троллейбусы ходят. А тут... Четыре часа ночи. Комендантский час. Никого нет. Просто тупо никого нет. Ну, вот так вот: никого! Шестнадцать реп выходят из леса. Смотрим: безумный троллейбус какой-то катит. Мы по типу “Кавказской пленницы” троллейбус остановили. Пятнадцать удостоверений ему в лобовое стекло. Смотрим, а водитель в состоянии глубокого нестояния, просто финиш. Приоткрываем дверь, а он - бамс и вывалился. Чё делать? Растормошили его: - Отец, довезешь нас? - Давай довезем. Ну, Слава Богу, шевелится еще. Ну мы и ехали. Так доехали до меня, а мне поворачивать буквально на Введенского, на Миклухо-Маклая. - Отец, - говорю, - налево завернешь? Он по тормозам резко - раз: - А там этих: фшюююю... Фшюююю... - и показывает двумя пальцами мимо уха промахивая, - Нету! Поворачивать... неее буду! Ну что делать? Вышел. Иду. Дошел до ложбины: в ложбине пожарная часть. У пожарной части стоит три развода. Представь себе выходит на них под свет фонарей двухметровая репа в коже и кричит на всю улицу: - Ёб твою мать, братки! Сначала там было тихо. Потом раздались выкрики: - Боевик! Хватай его! Две машины оттуда ко мне рванули и какие-то выстрелы... Я пересрал, сразу протрезвел, ломанулся дворами кое-как, через буераки (район свой хорошо знаю - всю жизнь прожил), добрался до дому. Наутро на службе читаю сводку: “Вчера по такому-то адресу была проведена операция по задержания группы боевиков в количестве двадцати человек. При преследовании ни одного не удалось взять. Но оружие, оставленное боевиками, сдано в ГУВД. И подписи четырех разъездов.” Веселое было времечко. Эписодий третий. На Октябрьские события подполковнику из Высшей школы милиции дали с бойцами бронетранспортер. Сворачивает он с Шестидесятилетия Октября на улицу Вавилова, смотрит: трамвай идет. А броник путям едет. Подполковник на бэтере в зюзю пьяный. Едет по путям и через громкоговоритель орет: - Водитель трамвая, прижмитесь вправо. Водила ему говорит: - Пал Саныч, может свернем? Он же трамвай все же. А подполковник куражится: - Мне наплевать на этот трамвай. Я на бронетранспортере! Эписодий четвертый. На Октябрьские было очень весело. Если бы не стрельба, так вообще всенародной гуляние. Только вот после этих событий прислали к нам в часть женщину-психолога, целого майора: выяснять что мы чувствовали во время боевых действий, не ехали ли крыша и все такие дела. Первый вопрос наш был, когда она зашла, представилась: - А вы что делали? Она так сразу смутилась: - Ну, я, конечно, понимаю: вы участвовали в боевых действиях... - Ну, а вы-то что делали? - Я сидела в Управлении и ждала своего часа. Она нам и рассказала эту историю. В здании Белого дома находился майор вневедомственной охраны. Всю охрану мятежники, конечно, забрали и разоружили, а майор уцелел. У него было хорошие отношения с сантехниками - вместе квасили. Майор им спирт приносил, а они ему лежанку выделяли: когда секретарша, когда что... Когда путчисты охрану брали, майор прибегает в подвал: - Братки, выручайте! Дело такое: сейчас стрелять начнут. Поймают: точно беда. Что они сделали. Нашли старый тулуп промасленный, дали протирку канализационную, в говне его измазали немножко, штаны ватные на него одели, сапоги свои он в говне тоже немного искупал. В плащ-палатку все свое добро увязал. Скрепя сердце положил туда и удостоверение. И кое-как выходить оттуда. А на выходе стоят уже баркашовцы: - Ты, - спрашивают, - кто? Он икнул (ему для храбрости слесаря налили) и отвечает: - Да я майор... Тьфу... То есть сантехник. - Чё идешь? - Да я, - говорит - туда иду. - и неопределенно рукой машет. - Нет. - заявляют ему. - Не будешь ты больше сантехником. Не ко времени с министерским говном ковыряться. Ты будешь бойцом невидимого фронта. Как сознательный рабочий ты должен с буржуями драться. И дают ему автомат: - Пойдешь на третий этаж. Там из окон, вместе с нашей группой будешь по врагам Конституции стрелять. Представь: что майору делать? И сказать нельзя, что он не свой им. И по своим их автомата стрелять нельзя. Он сделал удивительную вещь. Взял он этот автомат и говорит: - Сейчас, только протирку отнесу, а то говном воняет. С ним согласились. Приходит снова в подвал, уже с автоматом. Сантехники офигевшие в нулину: - Что? Еще и автомат добыл? Может давай мы его... это. И все дела. - Нет, ребята, налейте мне еще спиртику. Приходит на третий этаж в зюзю пьяный. Просто в дупеля. Пришел и говорит: - Ну, по кому тут стрелять? Затвор передергивает и на них. Те: - Ты что? Ты что делаешь? Ты кто такой? - Я, - заявляет гордо, - сантехник невидимого фронта! - Какой сантехник? Ты что? Одурел что ли? Мы туда стреляем: наружу! А майор им презрительно: - Плевать! Выдал им очередь в потолок и упал. Белодомовские защитники автомат у него отняли, и под лестницу пинками закатили. Майор под лестницей ветошью прикинулся: лежит ни жив, ни мертв и старается не шевелиться. Провел он под этой лестницей полтора дня, пока все здание “альфовцы” с ментами не заняли. Майор тогда только на карачках из под этой лестницы, из собственной мочи, выполз, переоделся в подвале у сантехников снова в майорское, Идет, небритый, грязный, страшный. Смотрит: на выходе скрученный ОМОНавцами стоит тот, кто его два дня назад из здания не выпускал. Его менты уже прикладами бьют. Он к нему подходит и говорит: - Ах ты сволочь! Сантехника... Тьфю... Майора хотел замочить! Я тебе... И на ему в рыло. За весь свой двухсуточный мандраж под лестницей парламента российского.

ВЕШНИЕ ВОДЫ ПЕРЕСТРОЙКИ. На заре Перестройки, когда дали всем “добро на стриптиз”, а кооперативное кино только ленивый не снимал, пустились все - и кинематографисты в законе и приблатненные - в порнографию. В прямом и переносном смысле. Надо и не надо. Вывелась даже формула: что такое перестроечное вино? Это когда накурившаяся наркоты голая баба дрочит под портретом Сталина. Ну это современное кино. А вот классику зачем же трогать? На третьем кинорынке в Одессе 91-м году даже шуточка такая ходила - новое экранное прочтение “Анны Карениной” Льва Толстого: Каренин и Вронский любят друг друга. Анну, дабы не мешала, убивают и для сокрытия преступления подкладывают на рельсы под поезд. Ну это шутки, а на самом деле поставили в конце восьмидесятых очередную экранизацию “Вешних вод” Ивана Тургенева. Естественно остро-современно. Все, что у Тургенева за текстом, тут на экране крупным планом. В том числе и сцена соблазнения в лесном шалаше. Еще народ к этому был не шибко подготовленный, и посему оградительные мероприятия в виде забора были проведены. На площадке остались только главные герои, оператор, режиссер, и костюмерша с гримершей. Выложились актеры в полный рост. Имитация полового акта была полной. (Монтажерка, когда пленку клеила, все хихикала: ”Ну надо же, прям как в натуре.”) Сняли эту эротику, и тут с исполнительницей главной роли - Лапиной - случилась истерика. Сидит в чем мать родила в декорации, рыдает на-взрыд и орет: - Это же Тургенев!.. “Вешние воды”!.. А мы тут ебемся!..

Поминал отца. Вот уже 29 лет как... Но решил выложить рассказики которые родились на его личных воспоминаниях.... ЖУКОВ. В сорок втором году служил мой отец, в чине майора, представителем Наркомата обороны СССР по инженерным войскам. Работа чисто московская числилась, тыловая (после того, как немцев отогнали от Москвы на сто пятьдесят километров все фронтовые надбавки со всех в Москве поснимали), но постоянно отец мотался по всем фронтам в самые критические точки. Представители Ставки координировали действия фронтов и армий, представители Наркомата обороны - отдельных частей и соединений. На Курскую дугу отец привез новейшие мины, разработанные против “тигров”, только что сконструированные. Но припозднился изготовитель, как ни гнал, и минные поля, как положено ставить было уже некогда. Разбрасывали мины, как коровьи лепехи с грузовиков на ходу, в пределах видимости наступающих танков противника... Всякое бывало на этой “непыльной” работенке. Но не об этом мой рассказ. В тот год, под Великими Луками встретил отец своего однокашника по довоенной службе в Пролетарской дивизии. Тот, тоже уже майор, переправой там командовал. Естественно за встречу такую, в избушке паромщика, водочкой баловались. Водка у отца с Москвы еще была, а закуску местный майор, на правах хозяина, организовал. Сидят, память общую ворошат. Пока ворошили смеркаться стало. Тут, глядят, в окошко свет бьет. Две машины, дорогу фарами освещая, катят к переправе. А приказ по фронту наистрожайший был: езда в темноте со включенными фарами запрещена. Очень тогда “мессеры” в свободной охоте лютовали. Майор полушубок накинул и к машинам наперерез из избушки с матюгами: - Стой! Приказываю выключить фары! Кому, мать твою ёб, сказано!!! Тут машины - “эмка” и “ЗиС-101” - останавливаются. Из передней машины неторопливо вылезает кряжистый мужик в белой бекеше без головного убора и, с ходу, майору по морде. С правой руки и с левой. Отец на мороз как был выскочил: помогать другу махаться, но машины уже по склону к реке спускались. Майор, выплюнув на ладонь выбитый резец, взвыл: - Во, Мить, ты только глянь... Твою мать! Где только так бить выучился, сука. Ежа ему в жопу! - Кто был-то? - спросил отец. - Кто? Кто?.. Конь в кожаном пальто! - завелся майор на визг и, смачно харкнув сукровицей, слепил себе снежок охладить распухающую губу, и, сквозь снег передразнил недавнего партнера по “медитации”: - “Ставка сама знает, как ей ездить!” - Ты можешь внятно сказать: кто это был? Я его в Москве достану, будь спокоен. - Достань... Жуков это! Чтоб ему бабы не давали! - Он всегда такой злобный? - Нееее... - улыбнулся майор, - сегодня он как раз добрый. Злой он нашего брата пачками расстреливает. ТОЛБУХИН. Летом 1943 года 12-я отдельная штурмовая инженерно-саперная бригада РВГК (впоследствии Мелитопольская, краснознаменная и единственное инженерное соединение, которое за время войны заработала четыре ордена) выдвигалась к Мелитополю навстречу будущей славе. Командовал бригадой Петр Григорьевич Павлов (будущий министр обороны Болгарии Петр Павлович Панчевский), а мой отец, тогда еще в чине майора, Борисов Дмитрий Сергеевич был в ней начальником штаба. Автобатальоны, которые перевозили бригаду - а это пять отдельных штурмовых батальонов, не считая служб - не дойдя до Мелитополя, встали как вкопанные, едва послышалась канонада битвы. Встали, как ишаки и ни в какую. Скандал между господами командирами, как положено с матюгами и чуть ли не до мордобоя. Павлов перед командирами автобатов кольтом машет, на горло берет. А те божатся, что горючее кончилось: двигайте дальше пешим ходом. А бригада инженерная - это не стрелковый полк, ей пешим ходом все свое боевое хозяйство не утянуть. В разгар перепалки пронеслась мимо по дороге большая машина - ЗиС-101 - и остановилась метрах в ста от коллизии. Бежит от не майор: - Командиров маршевых частей к командующему! Подбежали. Сидит в ЗиСе маршал Толбухин - командующий 4-м Украинским фронтом. - Командир 12-й отдельной штурмовой инженерно-саперной бригады Резерва Верховного Главнокомандования полковник Павлов. - Начальник штаба бригады майор Борисов. - Постарайтесь прибыть в Мелитополь к вечеру: вас там очень ждут, - сказал Толбухин. - Рад бы, - отвечает Павлов, у которого от волнения болгарский акцент усиливается, - но извозчики не везут. - Как не везут? - Горючего говорят больше нет. - Ко мне их. - повернулся Толбухин к порученцу. Побегают рысцой командиры автобатальонов. Толбухин сел в машине к ним в профиль и после их доклада, не поворачиваясь, бросил через губу: - Не довезете - расстреляю. И, хлопнув дверцей, уехал. И горючее нашлось, как золотая рыбка приговорила. По всему видать они и не кончалось: очень уж автомобилистам не хотелось под обстрел ехать. РОКОССОВСКИЙ. О службе своей в штабе Северной группы войск, после расформирования Военно-дипломатической миссии в Польше, отец рассказывал много и охотно. И больше всего о Рокоссовском. Он просто влюблен был в этого человека. В его интеллигентность, порядочность, заботу о людях и бескорыстии. Последнее очень сильно отличало этого маршала от остальных. К тому же он был уже в полуопале. После того, как с подачи Сталина польские власти сделали его маршалом брони и назначили министром обороны Польской народной армии по совместительству с командованием Советской Северной группой войск, и даже провели депутатом в Сейм, как “поляка по происхождению”, Рокоссовский в узком кругу сказал, что от большой политики его уже отстранили. Эписодий первый Угнали как-то у богатого варшавянина шикарный автомобиль - “Паккард”38 года. Через месяц разгромили наши славные НКВДешники партизанский отряд Армии Крайовой, где на их базе в лесу и обнаружили эту тачку. Привезли ее в штаб группы. Рокоссовский, страстный любитель автотехники, прошелся вдоль этого совершенного по тем временам авто, погладил залитые лаком крылья и сказал: - Поставьте ее в гараж. Присутствующие офицеры про себя ахнули: ну вот... и этот сломался. А Рокоссовский, выдержав паузу, добавил: - Поставьте ее в гараж и разыщите владельца. Эписодий второй. Маршал Рокоссовский, как и многие высокопоставленные военные, был страстный охотник и в Польше вечно жаловался, что этого удовольствия его лишили. Пока рота автоматчиков лес от партизан Армии Крайовой прочешет, всю дичь в округе распугают. Но как-то раз удалось ему незамеченным выйти за оцепление и всласть пострелять вальдшнепов. Умиротворенный, сел маршал на пенек покурить. А на охоту он одевался неброско: гимнастерка без знаков различий, плащ-палатка и пилотка со звездочкой. Сидит, курит. И тут к нему невесть откуда из кустов старшина с грибной корзинкой подваливает: - Браток, дай закурить. Рокоссовский вынул пачку “Казбека”: - Угощайся. Тот, взяв папиросу, уважительно кивнул, прикуривая от папироски маршала: - В Военторге работаешь? - Ну зачем так сразу: в Военторге? - Тогда при штабе: палаточка-то габардиновая... Хорошо устроился. - А ты где? - Я-то? Ротный старшина в Праге. Надоело хуже горькой редьки. Нет, право слово, на войне и то легче было. Подвинься, - умастился старшина рядом на пеньке. Чувствуется, что рад был и табачку и тому, что нашел человека с кем выговориться можно было. За полчаса перекура, с осмотром маршальского “зауэра”, выложил старшина маршалу столько информации, сколько он, по его словам, от фронтовой контрразведки никогда получить не мог. Очень доволен был маршал этой незапланированной беседой с личным составом. Хотел бы и дольше со старшиной балакать, уже фляжку коньяку достал. Старшина, отхлебнув французского пойла, до- вольно добавил: - Я же говорил, что в Военторге. Но только по первой крышечке удалось выпить: за победу, как бежит по просеке адъютант Рокоссовского - полковник - ломая бурелом и с радостным криком: - Товарищ командующий, вот вы где. А мы весь лес облазили: думали к бандитам в плен попали... Заставили вы нас попотеть. Старшина, едва услышав титулование, (а он в разговоре почти всему начальству косточки обмыл, включая и самого маршала) с лица сбледнув, вытянулся, закаменев, заранее наказания ожидая. Как известно, в СССР самые чванливые генералы, хуже прусских. Потому как все поголовно из грязи в князи. Рокоссовский похлопал старшину по плечу: - Все нормально, браток, спасибо за хорошую компанию, держи на память. - и сунув старшине в руки серебряную трофейную фляжку с коньяком, пошел к подбегающим автоматчикам, вздыхая на ходу: - Опять накрылась охота. Эписодий третий. Летом 1946 года приехала в Польшу на гастроли артистка Серова, жена писателя Симонова. И закрутился у нее искрометный роман с маршалом Рокоссовским, в тогдашнюю бытность еще и министром обороны Польши и маршалом брони Войска Польского. На даче, под Варшавой, у них какая-то купальня была особая, охота, рыбалка, пикники... и все такое прочее, чем два красивых человека себя порадовать могли после стольких военных лишений. В общем роман этот большую огласку имел. Дошло до Сталина. Вернее - донесли. Тот вызывает Рокоссовского в Москву и делает дважды маршалу внушение на правах старшего по званию. -Ты с кем связался? Это же писатель! Он тебя так изобразит, что никакие потомки не отмоют. Рокоссовский внял и бурный этот роман заглох на самой высокой ноте. Одновременно с высылкой Серовой в СССР.

АВТОРИТИЕТ КОМАНДИРА. Яков Михайлович Крейзер - будущий Герой Советского Союза и генерал армии, в тридцатом году командовал первой учебной ротой первого батальона первого полка Московской пролетарской дивизии. Мой отец тогда был в той роте курсантом. От него я эту историю и слышал. Как-то раз, после учений ,построил он батальон в каре на плацу и ведет разбор: - Товарищи бойцы и командиры, сегодняшние учения в общем прошли неплохо, но есть отдельные недостатки в нашей боевой подготовке... Тут жена Крейзера подходит к строю, каблучками по плацу цокая. И завет его: - Яша. Крейзер на неё ноль внимания и продолжает разбор. Жена комбата капризно стукнула каблуком об асфальт и взвизгнула: - Яша, я кому сказала! Тут весь батальон затаил дыхание гаденько: комбат-то наш подкаблучник! Авторитета заслуженного тяжкими трудами у подчиненных как ни бывало. В армии даже трусость прощают легче, чем такое... Но Крейзер, развернувшись в пол оборота, металлическим голосом спокойно произнес: - Я тебе, еб твою мать, дам Яша. Марш домой! Как он потом дома с женой разбирался - никто не знает, но авторитет у батальона восстановил полностью.

ДОЧЬ ЭНГЕЛЬСА. Карл Маркс был очень неравнодушен к женскому полу. Ну, очень! Юбки мимо не пропускал безнаказанно. А вот Фридрих Энгельс слыл ярым женоненавистником. Фридрих любил только революцию и... Маркса. Фридрих, ненавидя все душой капитализм и эксплуатацию человеком человеков, оставался по гроб жизни уважаемым фабрикантом, нещадно эксплуатировал собственных рабочих на благо их же освобождения. Вот как-то раз, Карл в очередной раз не утерпел и сделал ребенка служанке, под самым носом у строгой и высоконравственной жены. Когда скрыть позор молодой особы не представлялось уже никакой визуальной возможности, Карл, ничтоже сумняшися, свалил все на Энгельса. И не просчитался. Фридрих молча стерпел такую подлянку от соратника по борьбе. Потом Энгельс долго платил немалые алименты на содержание «своей» дочери. Ну, это еще полбеды. Мало того, что Фридрих всю жизнь содержал самого Маркса и его многочисленное семейство на уровне, ниже которого не могла опуститься баронесса фон Вестфален, высоконравственная его «содержанка» Жени до самой смерти не могла простить Фридриху «его аморальности». И пилила его этим при каждом удобном случае. Фридрих все это терпел. Из любви к Марксу.